мучительную паузу. — И у меня никогда не было секса с Реном.
По крайней мере, это я могу ему сказать.
Его густые брови сходятся над потемневшими глазами. — Что, черт возьми, это должно означать?
— Этого никогда не было. Мне удалось уйти, не сделав этого.
Морщина на его лбу становится глубже. — Тогда какого черта ты заставляла меня верить в это все это время? Последний образ тебя, который у меня есть в голове, — это то, что тебя насилуют ради меня. Ты травмированна из-за меня! Тебе нравилось мучить меня и приходить в моих кошмарах оскорбленной и окровавленной?
— Конечно, нет!
— Тогда почему? Скажи мне, почему ты это сделала? Почему ты бросила меня?
— Я просто… хотела, — бормочу я в беспомощной попытке заставить его сменить тему.
— Хотела этого? Я полагаю, ты вышла замуж за Акиру после того, как пообещала мне себя, потому что ты тоже этого хотела? Ты полюбила его после того, как призналась мне в своих фальшивых чувствах, или это было раньше?
— Они никогда не были фальшивыми.
— Заткнись и убирайся нахуй. Я даже не хочу больше смотреть на твое лицо.
Он отбрасывает мою руку и поворачивается на бок, повернувшись ко мне спиной.
Я проглатываю жжение от его слов и встаю. Но я не ухожу, потому что, как бы сильно он меня ни ненавидел, я не ненавижу его.
Никогда этого не делала. Даже когда он причинил мне боль.
Я стою у двери, когда его усталый голос доносится до меня.
— Лучше бы я никогда не встречал тебя. Лучше бы ты никогда не возвращалась.
Я тоже начинаю желать этого.
Я всегда думала, что мы две уникальные детали, которые идеально сочетаются друг с другом, но, возможно, мы насильно впихиваем себя в шаблоны, которые нам не подходят.
Две ошибки не делают одну правильной.
И мы слишком девиантны и запрещены, чтобы когда-либо быть правыми.
Глава 32
СЕБАСТЬЯН
Быть больным — отстой, как сука. Неопытная, которая, кажется, истощает твое терпение, а не твой член.
Я со стоном открываю глаза, затем замираю, вдыхая аромат лилий. Аромат, которого не должно быть в моей постели.
Мне не требуется много времени, чтобы найти источник. Маленькая фигурка прижимается ко мне в позе эмбриона. Ее руки обернуты вокруг полотенца, а длинные ресницы трепещут на раскрасневшихся щеках.
Синие неоновые цифры на часах на прикроватной тумбочке показывают 3:24 утра.
Она осталась.
Мой разум — сплошное пятно событий и эмоций, но я знаю, что сказал какую-то хрень, которая заставила бы любого сбежать. Особенно с ее привычкой уходить, когда она считает нужным.
Я имел в виду каждое из этих слов, и все же я медленно поворачиваюсь, чтобы лечь на бок лицом к ней.
Она на краю матраса, достаточно далеко, чтобы не касаться меня, но ее тепло все еще обволакивает меня.
Это отличается от лихорадки. Ее тепло сильно, смешано с извращенными эмоциями и плотской потребностью.
Неважно, как сильно я ее огрубляю или как долго я ее терплю. Неважно, что я трахал ее в большем количестве поз, чем могу сосчитать, или что я заполнил каждую ее дырочку своей спермой.
В тот момент, когда я кончаю, я всегда в настроении начать все сначала. Чтобы снова трахнуть. Снова владеть ею. Освободить мои испорченные эмоции снова.
Но в том-то и дело. Та часть, которая касается снятия эмоций, никогда не происходит. Во всяком случае, моя ярость чернела каждый раз, когда она выходила из этой гребаной двери.
Возвращаясь к своей жизни.
К своему проклятому мужу.
Я протягиваю руку и убираю прядь ее чернильных волос с лица. Она выглядит такой умиротворенной, когда спит, как фарфоровая кукла.
И так же, как кукла, она хрупкая.
Тем не менее, открытие того факта, что ее никогда не принуждали к сексу с Реном семь лет назад, принесло облегчение, которое я не думал, что когда-нибудь почувствую.
Все это время я не мог перестать думать о жертвах, которые она принесла в то время, или о том, как она дрожала, когда уходила.
Она высоко держала голову, хотя и тряслась от страха. И последним, что я увидел, была ее спина, когда она выходила за дверь.
Наоми что-то бормочет во сне, прежде чем ее глаза распахиваются. Сначала они расфокусированы, темные от замешательства. Она дважды моргает, и ее губы приоткрываются.
Наверное, снова потеряла дар речи.
Мы остаемся так на мгновение, моя рука в ее волосах, а ее глаза прикованы к моим.
Это кажется интимным в чертовски нормальном смысле этого слова.
Как будто мы просыпались и видели лица друг друга в течение последних семи лет.
— Ты не ушла, — медленно, осторожно говорю я.
— Ты болен, — она протягивает руку, затем останавливается. — Я просто проверю твою температуру.
Она кладет ладонь мне на лоб, и мое дыхание становится глубже от этого прикосновения. Она быстро забирает его. — Я думаю, твоя лихорадка прошла.
Голос у нее легкий, даже радостный. И я не знаю, почему я хочу поймать его и запереть где-нибудь.
Наоми медленно садится на корточки рядом со мной, заставляя меня отпустить ее. — Тебе нужно что-нибудь съесть и принять еще одну дозу лекарства, — она хватает с тумбочки контейнер с едой. — Овсянка, которую я приготовила раньше, еще теплая.
Открыв контейнер, она берет ложку и бутылочку с таблетками. — Вот они.
Я не беру их, а сажусь, прислонившись к изголовью кровати, наблюдая за ее быстрыми, точными движениями. Она из тех людей, которые все делают быстро, как будто соревнуются со временем. Раньше я этого за ней не замечал.
— Ты сказала вторую дозу. Я не помню, чтобы брал первую.
Ее уши горят. — Я помогла тебе.
— Помогла мне как?
— Я высыпала содержимое капсулы на ложку овсянки и…
— И что?
— И просто помогла тебе проглотить это.
— Засунув свой язык мне в глотку?
— Мне не нужно было заходить так далеко… И я не пыталась поцеловать тебя. Мне просто нужно было заставить тебя поесть и проглотить лекарство.
— Я тебе не верю, — я дразню ее, но ничего не могу с собой поделать. Она взволнована, ее дрожащие пальцы снова и снова открывают и закрывают контейнер. Я не думаю, что она даже осознает, что делает это.
— Я не знаю, как заставить тебя поверить в это.
— Сделай это снова.
Ее широко раскрытые глаза встречаются с моими. — Ч-что?
— Повтори то, что ты сделала, и я буду судьей.
— Это просто смешно.
— Мы не узнаем, пока ты
