траву.
– Смотри.
Она охнула.
В основании исполинского корня пробивался дубовый росток. Он выглядел почти незаметным – два маленьких кудрявых листочка на тонкой веточке, потерянные в зеленом разнотравье. Но это определенно было начало чего-то нового.
Возрождение.
Новая жизнь.
«Возрождение…»
Кайл погладил пальцем побег.
– Видишь? Дуб оживает.
– Да, – откликнулась Эмили тихо, новыми глазами глядя на расколотого черного гиганта. – Хочется верить, что и люди так могут…
– Мне тоже.
Робко, осторожно, она положила ладонь на плечо Кайла. Тот не отстранился, не сбросил ее руку.
– Ты был прав, – отрешенно глядя в закатное небо, проговорила Эмили. – Я действительно пыталась построить новую жизнь на шаткой опоре иллюзии. И рано или поздно этот колосс бы рухнул, погребая нас под собой. Я пыталась найти опору в тебе, но… Сейчас я понимаю, что лишь тянула тебя за собой на дно. Чтобы двигаться дальше, мне нужно научиться твердо стоять на собственных ногах.
Кайл повернулся к ней. В глазах его плескалась грусть, но не только. Было и что-то еще, находившее отклик в ее сердце.
– Ты уезжаешь? – неожиданно спросил он. – Когда?
Эмили пожала плечами.
– Как только получу ответ от «Грей Арт».
– Подала концепт?
– Да. Надеюсь, ты будешь не против, если я все-таки тебя нарисую? Честно, без прикрас и попыток изменить реальность.
– Конечно. Хочешь сделать меня частью своей экспозиции?
Она усмехнулась
– Не только тебя. Гленвуд. Дуб. Светлячков. Ты был прав. Я все-таки нашла свой голос.
Он одобрительно улыбнулся краешками губ, как будто ни на секунду в ней не сомневался.
– Вернешься в Нью-Йорк?
– Сперва заеду в Чикаго к родителям. Но… да.
– И что планируешь делать?
Эмили вздохнула. Так далеко она еще не загадывала, размышляя пока только о будущей выставке. Но… если подумать, ответ лежал на поверхности.
– Навещу бывшего коллегу Джастина и спрошу, согласится ли он стать моим арт-агентом. Надо хоть раз в жизни выслушать до конца то, что он говорит. После знакомства с Саймоном я поняла, что Роб как агент и человек намного лучше, чем я о нем думала. Схожу на кладбище. Проедусь в метро. Снова сяду за руль.
Он кивнул.
– Отлично. Желаю удачи, Эмили Грин.
Эмили слабо улыбнулась. И призналась – и ему, и себе – в том, что уже давно проросло в онемевшей от горя душе, словно росток, поднявшийся из пепелища.
– Я люблю тебя, Кайл Моррисон. Не могу сказать, что я любила тебя еще тогда, когда собирала землянику на ваших склонах, но сейчас я тебя точно люблю. Мне хочется верить, что когда-нибудь, когда мы оба будем готовы, мы сможем попытаться снова.
Его большая ладонь накрыла ее руку.
– Если захочешь вернуться, двери моего дома всегда для тебя открыты. Я мечтаю сделать тебя счастливой. Но…
– Возможно, для нас двоих еще не все потеряно. Смотри… – Она показала на дуб, из-под корней которого пробивалась новая молодая жизнь. – То, что мы пережили, изменило нас обоих. Но это не значит, что мы не сможем возродиться.
– Сотворение, – произнес Кайл, отсылаясь к ее давней картине.
Эмили качнула головой.
– Возрождение.
Да.
Именно так – правильно.
Кайл улыбнулся.
– Мне нравится. Это дает… надежду.
Эпилог
Современное искусство – это отражение времени, передающее самые актуальные идеи и тренды. Недавно в Нью-Йорке в галерее «Грей Арт» прошла вторая персональная выставка художницы Эмили Грин под поэтичным названием «Возрождение», которая вызвала немалый интерес и стала предметом для обсуждения широкой публики. Критики отмечают, что со времен первой сольной экспозиции мисс Грин сильно выросла творчески и стилистически, работы стали глубже, свет – ярче. А рядовые посетители рассказывают, что картины заставили их задуматься, переоценить жизнь и понять что-то новое о себе и мире.
Разумеется, «Стиль Сиэтла» не мог остаться в стороне. Наш журнал побеседовал с известной художницей. И хотя мы планировали сосредоточиться на выставке и представленных там работах, Эмили настояла, что сначала имеет смысл поговорить о более глубоких личных темах, которые, по ее мнению, являются ключом к пониманию ее творчества. Об этом – далее в интервью, с любовью собранном и записанном для вас Элизабет Фидельман.
СС: Итак, Эмили, что вы имели в виду?
ЭГ: Два года назад, на следующий день после моей первой сольной выставки, трагически погиб мой жених, Джастин Лейк. Пережить это было непросто. Я замкнулась в себе, перестала творить. У меня больше не получалось, как прежде, рисовать светлые, яркие картины. Чернота внутри меня была безгранична. Начались панические атаки, я перестала чувствовать вкус к жизни. Полагаю, многим из тех, кто пережил подобную трагедию, будут знакомы мои чувства.
СС: Очень соболезнуем вашей потере. А всем читателям, кто тоже не находит в себе сил справиться с личным горем, советуем не откладывать проблему и обращаться к специалисту.
ЭГ: Присоединяюсь. Работа с терапевтом – это действительно важный шаг к возрождению. К сожалению, я испытывала трудности с тем, чтобы раскрыться и войти в контакт со своими чувствами. Но все изменилось, когда я по настоянию семьи на время переехала в город, где в детстве проводила лето. Эта поездка и люди, которых я встретила, помогли мне принять свою тьму, свои шрамы, и найти внутренний свет. В мерцании светлячков, в улыбках друзей, в глазах любимого человека (смеется).
Кайл отложил журнал с крупным портретом Эмили на главной странице. Всякий раз, когда он доходил до этого места, он словно наяву слышал этот смех. Представлял, как она поправляет пушистый кардиган, в котором фотографировалась для обложки, заводит за ухо рыжую прядь.
За этим обычно приходили воспоминания об Эмили в его гостиной, приправленные глухой тоской. Прекрасные три дня, что они провели вместе в этом доме, остались в прошлом. Лето кончилось. Сейчас она была далеко – в Нью-Йорке, а может, в Сиэтле. Ему же оставалось довольствоваться портретом на глянцевой странице.
И тем не менее он был рад, что Эмили начала спокойно говорить о своей истории. Принимать свои внутренние шрамы – так же, как он в свое время принял отметины, что оставила ему жизнь. Это давало надежду.
То лето изменило их. И его тоже.
СС: Значит, город вашего детства стал для вас знаковым местом.
ЭГ: Да. Почти все работы этой выставки так или иначе вдохновлены им. То, что я пережила, позволило мне понять, что смерть – не конец любви. А возрождение – это не про забвение, а про переосмысление. Возьмите самую черную краску. А теперь добавьте каплю ультрамарина. Видите? Тьма сразу стала глубже, благороднее (улыбается). Так и с горем. Оно не исчезает, просто
