Подойдя к палате Гарри, она тихонько постучала и на цыпочках вошла, ожидая застать его спящим, но он лежал, уставившись в стену, в глазах его блестели слезы. Увидев ее, он вздрогнул и даже не улыбнулся.
— Я умираю, правда?
Она была потрясена его словами, тоном и этим безжизненным взором и, внезапно нахмурившись, подошла к кровати.
— Нет, если, конечно, ты этого не хочешь. — Приходилось быть с ним резкой. — Многое зависит от тебя.
Она стояла очень близко, глядя ему в глаза, а он не пытался взять ее за руку.
— Глупо так говорить. Не моя была идея получить пулю в задницу.
— Конечно, твоя.
Голос ее звучал бесстрастно, и на какой-то момент он почувствовал раздражение:
— И что, черт возьми, это, по-твоему, значит?
— Что ты мог бы пойти учиться. Но ты вместо этого решил поразвлечься. Так что тебе досталась короткая палочка. Ты рискнул и проиграл.
— Да-а. Только я потерял не десять долларов, а свои ноги. Совсем не ерундовая ставка.
— Мне кажется, что они все еще при тебе. — Тана глянула на беспомощные конечности, а он чуть не зарычал на нее:
— Не будь идиоткой! Какая сейчас от них польза?
— Но они есть, и ты жив, и у тебя масса возможностей. А если послушать медсестер, так у тебя еще встает. — Никогда еще она не говорила с ним так резко, да и для Рождества это был чертовски неподходящий тон, но Тана была уверена, что пришла пора подтолкнуть его, особенно если он решил, что умирает. — Взгляни же на все с хорошей стороны, черт побери, ты даже можешь опять и триппер подцепить.
— Меня тошнит от тебя. — Он отвернулся, но Тана не раздумывая схватила его за руку, и он вынужден был повернуться к ней.
— Послушай, ты, это меня от тебя тошнит. Из твоего взвода половину ребят поубивали, а ты жив, так что нечего валяться тут и скулить о том, чего ты лишен. Думай о том, что у тебя есть. Жизнь еще не кончена, если, конечно, ты сам не решишь иначе, а я не хочу тебя хоронить, — глаза щипало от слез, — я хочу, чтобы ты выбросил из головы всю эту чушь, даже если мне придется десять лет тащить тебя за волосы, чтобы заставить встать и снова жить. Ясно? — Слезы струились по ее щекам. — Я тебя в покое не оставлю. Никогда! Это ты понимаешь?
Медленно, потихоньку в его глазах стала появляться улыбка.
— Ты совершенно чокнутая баба, Тэн, ты знаешь это?
— Ну, может быть, и так, но если ты не начнешь делать что-нибудь сам, чтобы облегчить нам жизнь, ты на своей шкуре узнаешь, насколько я чокнутая.
Она вытерла слезы, а он усмехнулся ей и впервые за много дней стал похож на прежнего Гарри.
— Знаешь, что это?
— Что? — растерялась она. Последние дни были самыми эмоционально напряженными за всю ее жизнь, и никогда еще она не чувствовала себя такой утомленной и возбужденной, как сейчас.
— Это все та сексуальная энергия, что накопилась в тебе, именно она заставляет тебя выкладываться во всем, что ты делаешь. Иногда это делает тебя совершенно невыносимой.
— Благодарю.
— Всегда пожалуйста, — он усмехнулся и прикрыл на минутку глаза, потом снова открыл. — А для чего ты так нарядилась? Куда-нибудь идешь?
— Да. Сюда. Навестить тебя. Рождество все-таки, — глаза ее смягчились, и она улыбнулась ему. — С возвращением к людям!
— Знаешь, мне понравилось то, что ты сказала раньше. — Он все еще улыбался, и Тана поняла, что худшее позади. Если в нем не угаснет воля к жизни, все будет в порядке, относительно, конечно. Так считает нейрохирург.
— Что я сказала? О том, что тебе надо дать пинка под зад, чтобы ты занялся собой?.. Уже пора, — довольно отозвалась она.
— Нет, о том, что встает, и о возможности снова подцепить триппер.
— Козел, — она с отвращением посмотрела на него, но тут вошла медсестра, и они расхохотались. Вдруг на какое-то мгновение вернулись старые добрые времена, но смех оборвался, когда отец Гарри вошел в палату и улыбнулся: они были похожи на расшалившихся детей. Гаррисон Уинслоу отчаянно хотел подружиться с сыном и уже чувствовал, как сильно ему нравится эта девушка.
— Не позволяйте мне омрачить вашу радость. О чем это вы?
Тана вспыхнула. Трудно разговаривать с таким космополитом, но, в конце концов, проговорили же они полдня.
— Ваш сын показал себя сейчас таким же грубияном, каким был всегда.
— Ничего удивительного, — Гаррисон сел на один из стульев и оглядел обоих, — хотя в рождественский вечер мог бы постараться вести себя чуточку повежливей.
— Знаете, он говорил о медсестрах и…
Гарри покраснел и стал возражать, Тана засмеялась, и отец Гарри тоже неожиданно рассмеялся. Что-то почти неуловимое изменилось в их отношениях, и хотя никто из них не мог чувствовать себя совершенно непринужденно, они поболтали полчаса, а потом Гарри начал уставать, и Тана поднялась.
— Я пришла, чтобы просто подарить тебе рождественский поцелуй, и даже не думала, что ты проснулся.
— И я тоже, — Гаррисон Уинслоу тоже встал. — Мы придем завтра, сын.
Он наблюдал, как Гарри смотрит на нее, и решил, что все понял. Она была в неведении о чувствах Гарри, а он по какой-то причине, по какой — отец не мог понять, предпочитал не открываться ей. Здесь была некая тайна, недоступная его пониманию. Он снова взглянул на сына:
— Что-нибудь тебе еще нужно?
Гарри долго и грустно смотрел на него, потом покачал головой. Конечно, кое-что ему было нужно, но не в их силах дать это ему. «Подарите мне ноги». Отец понял и нежно прикоснулся к его руке:
— До завтра, сынок.
— Спокойной ночи. — В прощании Гарри с отцом не было особой теплоты, но глаза его зажглись, когда он перевел взгляд на прекрасную блондинку. — Тана, веди себя хорошо.
— С какой стати? Ты ведь не стараешься. — Она усмехнулась и послала ему поцелуй, прошептав:
— Счастливого Рождества, балда.
Он засмеялся, а Тана вслед за его отцом вышла в коридор.
— Мне показалось, он выглядит лучше, а вам как кажется? — Их все больше сближало несчастье, обрушившееся на Гарри.
— Да, мне тоже. Думаю, худшее уже позади. Сейчас ему предстоит долгий, медленный подъем.
Гаррисон кивнул. Они спустились на лифте, и это казалось таким привычным, будто они проделывали это уже десятки раз. Их очень сблизил сегодняшний разговор. Он открыл перед ней дверь, и она увидела все тот же серебристый лимузин у подъезда.
— Хотите что-нибудь поесть?
Она стала отказываться, но потом осознала, что до сих пор не ужинала. Ей хотелось пойти на ночную рождественскую службу, но только не в одиночестве. Тана взглянула на Гаррисона: интересно, а значит ли это что-нибудь для него, особенно сейчас?
— Да, пожалуй. А вам интересно было бы после пойти на ночную службу?
Очень серьезно он кивнул, и Тана еще раз поразилась: до чего же красив. Они быстро съели по гамбургеру, поболтали о Гарри и его учебе в Кембридже, Тана рассказала Гаррисону об их совместных самых возмутительных проделках, и он смеялся, одновременно ломая голову над странными отношениями между сыном и этой девушкой. Он, как и Джин, никак не мог в них разобраться. А потом они пошли на службу, и слезы катились по щекам Таны, когда пели «Тихую ночь». Она думала о Шарон, любимой подруге, и о Гарри, и как хорошо, что он жив, а когда она подняла глаза на его отца, который стоял рядом, гордо выпрямившись, то увидела, что он тоже плачет. Когда они сели, он осторожно высморкался, а потом, по дороге в Беркли, она отметила, до чего удобно просто быть рядом с ним. Пока они ехали, Тана почти задремала — она невероятно устала.
