– А я не люблю море, – откровенно сказала она. – Ни плавать, ни загорать не люблю. Мне больше по душе луг, лес. Я люблю, как на лугу пахнет. И запах сенокоса люблю. Ягоды люблю собирать, грибы. И знаете, яблоки такие есть, большие, антоновские. Вот от них аромат такой, что никакого моря не надо, никаких цветов здешних! Осенью соберут их, разложат – дух такой стоит… ничего лучше не знаю.
Она давно так откровенно ни с кем не разговаривала. А с этим обыкновенным кудрявым парнем так просто было сидеть, попивать чай из самовара, хотя и электрического. Сюда бы настоящий самовар, который шишками топят. Она еще не забыла, как это делается. Какой чай из него вкусный! Даже если чайной заварки нет, а просто залить кипятком вишневые веточки. Нужно попросить мужа, чтобы завел дома настоящий самовар, а не такой, как здесь, новомодный, стилизованный под старину электрочайник…
Он оглядел ее всю – симпатичная женщина, наверное, еще тридцати нет. Голубые глаза, ненакрашенные розовые губы, золотистые светлые волосы собраны в тяжелый пучок на затылке. Судя по всему, откуда-то из глубинки, как и он сам. Оттуда, где еще не перевелись ягоды в лесу, грибы по опушкам и антоновские яблоки в старых садах. Кожа у нее была чистая, и такой молочной белизны, что и в самом деле не стоило портить ее загаром… И еще он почувствовал исходящее от нее волнение, какое-то тревожное ожидание… Больше вызовов у него пока не было, и он предложил:
– Не хотите по парку прогуляться?
– А вам разве не нужно работать? – с удивлением спросила она.
– Пока все. – Он пожал широкими плечами. – У нас тут нечасто ломается электричество. Во время грозы иногда, правда, вырубается подстанция. Но это не мое дело. Это уже городские…
Болтая ни о чем, они неторопливо прошлись по парку. Он снял свой синий халат, который ее несколько смущал: она не привыкла расхаживать в обществе… обслуги. Да, он был не более чем обслугой, но с ним она почему-то чувствовала себя на удивление легко. Они были близки по возрасту, а еще он также оказался из породы книгочеев.
– А чем тут еще заниматься? – спросил он, вежливо поддержав ее под локоть, когда она зацепилась каблуком за корень сосны. – Вот сейчас читаю О. Генри. Вернее, не читаю, а перечитываю. Месяц назад уже брал, а сейчас снова захотелось. Вы знаете, я люблю книжки серьезные, а эта мне понравилась тем, что веселая. Рассказы короткие, но такие смешные! Иногда грустные. Хотел бы я вот так же писать!
– А вы пробовали? – тут же спросила она.
– Что вы! – удивился он. – Какой из меня писатель… я читатель. Это я так, к слову. Знаете, книги для меня как отдушина. В кино ходить я не люблю…
Она согласно кивала, понимая, почему он не любит посещать санаторский летний кинозал. Сплошные ряды женщин, женские глаза, женские руки, груди, волосы, взгляды, вздохи… Засасывающее болото… Женское ненасытное море…
– Вот в городе кинотеатр – другое дело. А давайте сходим? – неожиданно предложил он.
Она давно не чувствовала себя столь вольно, как сейчас, с этим странным, увлекающимся О. Генри электриком, который пригласил ее в кино прямо посреди дня.
– Я только халат и инструменты заброшу, и пойдем. Вот тут мы и живем.
Она огляделась. Неприметный одноэтажный корпус, в котором обретались командированные, был пуст. Сантехники, специалисты по медицинскому оборудованию, официантки, посудомойки – или кто тут еще жил – все они, вероятно, были на своих рабочих местах. Никто не встретился им в коридоре. Никого не было и в крохотной опрятной комнатке, которую он, оказывается, ни с кем и не делил. Он открыл ее своим ключом, и, следуя за его вдруг потяжелевшим взглядом, она переступила порог…
И если тогда это оказалось на удивление просто, почему же сейчас должно быть сложнее? Почему они сидят на этой скамейке скованные, настороженные и так долго молчат? Он же сам первый ее остановил, почему же он безмолвствует? Неужели не понимает, что ей самой неловко заговорить с ним? В конце концов, она все-таки женщина…
И он, кажется, понял, потому что решился первым нарушить их затянувшееся молчание:
– Вы сюда снова лечиться?
– Да.
– А что, тогда вам… не помогло?
Она залилась краской. Хотела ответить, что помогло, но вовремя прикусила язык, решив ничего ему не говорить: в ней сработал некий природный женский инстинкт, призывающий самку прятать своего детеныша. К чему знать этому совершенно чужому человеку, что у него где-то есть ребенок? Леночка – ее дочь. Ее и Аристарха Сергеевича. Ее дочь – Липчанская, и никто другой не может иметь на нее никаких прав.
– У меня розетка не работает, – сказала она, глядя куда-то в сторону и избегая смотреть на своего собеседника. Ничего лучше она не могла придумать и воспользовалась тем самым предлогом, благодаря которому они и познакомились когда-то. Если он захочет понять, чего ей снова от него нужно, то поймет.
– Я живу в том домике. – Арина махнула рукой в сторону маленького коттеджа. – Одна, – зачем-то добавила она и покраснела еще больше. Однако сгустившиеся сумерки, которые вот-вот должны были стать полноценной ночной тьмой, милосердно скрывали ее лицо.
– Я знаю. То есть… не про розетку. Я знаю, что вы там живете.
Вот как! Оказывается, он в курсе, что она здесь живет. Значит, он сидел сегодня на этой скамейке не просто так? Не случайно? Или зачем? Он что, сам искал встречи с ней?
– Я зайду, посмотрю. Когда вы хотите? Завтра… вечером?
– Сегодня, – еле слышно сказала она, опуская голову все ниже. – Дверь будет открыта.
Главврач санатория просветила ее, как высчитывать дни, наиболее благоприятные для зачатия. Эти дни истекали в этом месяце очень быстро, их почти не осталось. Да и зачем откладывать? Лучше сразу броситься в холодную воду, чем продолжать эту пытку.
– Я приду. Через час, – ответил он тоже шепотом.
Она кивнула, встала и пошла к своему домику – излишне прямая, чувствуя напряженной спиной, что он неотрывно смотрит ей вслед.
* * *
– Вот, – сказала Ариадна Казимировна, и губы ее сложились в жесткую складку. – Так все и случилось. А потому тем, что они живут на свете, эти две неблагодарные гордячки обязаны только мне.
– Какой ужас, – прошептала Людмила Федоровна. – Бедная ты моя… хорошая. Я имею в виду, что тебе пришлось через это пройти… Но ведь он был тебе не совсем безразличен, правда? Неужели ты совершенно ничего к нему не чувствовала?
– Люся, – устало спросила подруга, – а что я должна была чувствовать? Да, я была ему… благодарна. Однако все это было достаточно унизительно. Что я вообще с ним связалась. Подумай, кто была я и кто он? Он был совершенно не герой моего романа. Какой-то простой электрик! Но у меня тогда не было выбора…
