платок, промокает глаза.
— Роберт, послушай, пожалуйста, — продолжает она дрожащим голосом. — Когда я была беременна тобой, мне было всего восемнадцать лет. И врачи обнаружили у меня опухоль головного мозга. Очень серьезную и, как тогда считалось, неоперабельную. Мне предлагали лечение, но я отказалась — во-первых, шансы были практически нулевые, а во-вторых, я хотела родить здорового ребенка, не травить его сильнодействующими лекарствами.
Она говорит медленно, с трудом подбирая слова, и я вижу, как тяжело ей дается каждое предложение.
— Твой отец в то время служил в армии, и ребенок был ему совершенно не нужен. Да и я сама была молодой, глупой и абсолютно безденежной. Я была на сто процентов уверена, что умру в больнице через некоторое время после родов. Поэтому решила отдать тебя на усыновление — чтобы ты попал в хорошую семью, где тебя будут любить и растить, как родного.
— А я вот не попал, представляете? — с сарказмом цежу я. — Ну, и что дальше?
Вирджиния вздыхает и продолжает:
— А дальше случилось чудо. Мной заинтересовался один молодой нейрохирург — он искал пациентов для отработки новой методики. Я стала, можно сказать, его подопытным кроликом. Он провел операцию, которая на тот момент была настоящим прорывом в медицине. Я выжила, но восстанавливалась очень долго — больше года.
Наташа тихо всхлипывает, а я сижу как каменный.
— Когда я смогла встать на ноги и выйти из больницы, первым делом попыталась узнать, что стало с моим малышом. Но оказалось, что дом малютки, где ты должен был находиться, сгорел. И ты числился в списках погибших. Это были девяностые, никаких электронных картотек не существовало, все документы сгорели вместе с самим зданием.
Она замолкает, с трудом сдерживая слезы.
— Я потеряла всякую надежду. Оплакала тебя, как погибшего, и попыталась начать новую жизнь. Но все эти годы во мне жила неимоверная грусть и чувство вины за то, как все получилось. За то, что отдала единственного сына чужим людям…
— Извините, Вирджиния, — перебиваю резко, — но я не куплюсь на эту историю. Я вам не верю.
Вирджиния молча кивает, словно ожидала такой реакции. Достает из сумки-дипломата кожаную папку с документами, кладет ее на стол и начинает поочередно доставать бумаги.
— Вот мой диагноз, — говорит она, протягивая медицинскую справку. — Мне тогда было восемнадцать, и врачи обнаружили злокачественную опухоль височной доли. Посмотри на дату.
Я беру документ. Дата действительно совпадает с предполагаемым временем моего рождения.
— Вот история болезни из нейрохирургического отделения, — продолжает она, выкладывая толстую книжицу. — Вот выписка из больницы — я провела там почти полтора года.
Документы выглядят подлинными, с печатями и подписями врачей. Очень старые.
— А вот это, — голос ее дрожит, — справка о том, что мой сын Роберт погиб при пожаре в доме малютки. Я все сохранила. Все эти годы хранила, потому что выбросить не хватило духу. Единственное подтверждение, что у меня вообще когда-то был сын…
Она протягивает пожелтевшую от времени бумажку, и я вижу свое имя в списке погибших.
Наташа уже откровенно плачет, а у меня в горле стоит ком.
— А я вот он, живой, — говорю с надрывом.
И словно тяжелый камень, который я таскал на душе всю жизнь, вдруг исчезает. Просто растворяется, освобождая место для чего-то светлого и теплого.
— Если ты когда-нибудь найдешь в себе силы простить меня… — шепчет Вирджиния.
— За что? — вздыхаю я. — За то, что ты заболела?
— Я не должна была верить этим канцелярским крысам, — горько говорит она. — Я должна была продолжать тебя искать, должна была…
Вот только сложное это дело — искать кого-то, кого считаешь мертвым.
— Я понимаю, что время безнадежно упущено, — продолжает она сквозь слезы. — Что ты вырос без меня, стал взрослым самостоятельным человеком и тебе уже не нужна мать. Но мне так хотелось хоть одним глазком на тебя посмотреть, увидеть, каким ты стал… Хоть разочек поговорить с сыном…
— Мама нужна в любом возрасте, — тихо говорит Наташа, сжимая мою руку.
— В любом, — соглашаюсь я, глядя на… Вирджинию? Маму?
М-да… Урожайный у меня выдался год.
Появилась жена, ребенок, второй на подходе, также куча родственников со стороны молодой супруги.
Теперь вот мама.
— Па-па-па-па! — раздается крик Вишенки за дверью.
Я встаю, открываю дверь, беру малышку на руки.
Возвращаюсь к столу, представляю:
— Это моя дочь Вишенка, познакомься… мам… — Я словно пробую это слово на вкус.
Целую дочку в щеку, тут же получаю от нее куклой по башке.
Вишенка бесподобна в своей детской непосредственности.
Смотрю на улыбающуюся Наташу, маму. А ведь не было бы их в моей жизни, если бы не Вишенка. Никого бы не было, отмахнись я в свое время от маленькой дочки, не признай. И этот год отмечал бы в гордом одиночестве.
Сколько судеб изменилось к лучшему благодаря одной крошечной девочке!
Как же это бесконечно важно — любить своих детей. И как важно, чтобы тебя самого любили.
Конец
