захлопнула ладонью рот, но вовремя одумалась и попыталась состряпать на лице надменное спокойствие. Это было бесполезно. Дурацкий вопрос буквально сочился ревностью. А я выглядела настоящей дурой.
Колхозник оттолкнулся спиной от стены, уперся локтями в колени, потер ладонями лицо:
— Вот нахера мне все это? — пробормотал себе под нос, тяжело вздохнув. — Тебе ведь шестнадцать, верно? — поднял на меня глаза.
Я стояла посреди комнаты и хлопала глазами. Спазм перехвативший горло парализовал меня всю.
— Так какого хера ты ведешь себя как семиклассница? — поднявшись в полный рост, навис надо мной.
— Вали! — толкнула его в грудь. — Выметайся! — снова толкнула его. Он даже не пошатнулся, зато перехватил в воздухе мои кисти.
— Сколько? — он держал мои руки, заставляя меня отклоняться назад. — Сколько тебе нужно времени, чтобы принять тот факт, что я тебе нравлюсь⁉
— Проваливай! — процедила сквозь зубы, истерично втягивая носом воздух, пытаясь не разрыдаться.
— Знаешь, я, пожалуй, подожду… пока ты хоть немного повзрослеешь. Ревность — это прикольно конечно, но не тогда, когда она доходит до абсурда.
— Вали! И не смей приходить сюда. Даже в сторону мою не смотри… — кричала я, закусив губу, содрогаясь от немого рыдания.
Глава 48
Две недели спустя
Безвыходных ситуаций не бывает, так говорит тот, кто никогда не попадал в капкан. Не в тот капкан, в который попадают звери, у них по крайней мере, есть шанс из него выбраться, пусть даже они лишатся из-за этого лап. Судьба уготовила мне другой капкан и мне из него не выбраться никогда. Этот капкан не щелкает сталью, он не оставляет кровавых следов на снегу. Он захлопывается внутри, медленно, как дверь склепа.
Мама сидит на кухне и смотрит в одну точку на обоях. Она уже не спрашивает который час, не собирается за Германом в садик, не вспоминает своего отца, которого уже нет в живых, но она считает иначе. Она не помнит, что я ее дочь. Впрочем, как и через раз узнает свою собственную мать. Иногда она зовет меня именем своей школьной подруги. Иногда просит меня присмотреть за ее маленьким сыном, пока она сбегает в магазин, чтобы купить чего-нибудь к чаю. Она тут же забывает об этой просьбе и подскочив с места, начинает сдирать с окна, кажущиеся ей грязными шторы, порывается перегладить белье, вывалив на пол из шкафа стопы бабушкиных простыней и пододеяльников. Мама не в себе вторую неделю…
— С этим нужно, что-то делать, — осторожно прикрываю дверь в бабушкину комнату. На ней давно нет лица, она похудела, осунулась и состарилась лет не десять.
— Джерри, это просто затянувшаяся депрессия.
— Ба, я боюсь… Я боюсь, что она сделает с собой что-нибудь.
Она совсем не говорит об отце. Может она его забыла? А если вспомнит. Если вспомнит, то нас ждет катастрофа. Информация о том, что у отца недавно родился сын, ранила маму, но не убила. Думаю, она была в курсе наличия у него второй семьи. Контрольный выстрел нас ждал чуть позже, когда отец сообщил, что намерен продать нашу квартиру, отправить Германа в армию, а меня забрать к себе. С последним пунктиком вышла неувязка, его новая жена оказалась сильно против присутствия в ее семье трудного подростка, и папа сразу сменил риторику. Он пообещал купить мне на совершеннолетие маленькую квартиру студию и оплатить обучение в университете, в который я поступлю после окончания школы.
Я стараюсь не думать об этом, отец умер для меня в тот момент, когда я поняла, что у меня больше нет матери. Теперь у меня есть взрослый ребенок и пожилая женщина с давлением, надорванным сердцем и повышенным сахаром.
Герман через пару недель пойдет топтать сапоги. Я виделась с ним один раз, выпросила у бабушки адрес и съездила к нему в лечебницу. На территорию меня не пустили, мы пообщались через забор. Герман совсем не похож на себя прежнего. Он стал очень худым, неестественно длинношеим. Ему никогда не шла короткая стрижка, он был подстрижен почти под ноль, от этого казался совсем не симпатичным, даже отталкивающим и слегка пугающим. Он сделал вид, что рад меня видеть, пытался шутить, спросил, почему я не принесла ему, чего-нибудь вкусного. А я бы принесла, но бабушка сказала, что передачки там запрещены. Мне стало стыдно, что я пришла с пустыми руками, разговор у нас совсем не клеился. Брат делал вид, что он не против пойти послужить, попросил, успокоить по этому поводу маму, не волноваться о нем и больше не приходить. Отец должен сам забрать его из клиники и Герман решил, что родителям лучше не пересекаться.
— Что ты предлагаешь? Я уверена это пройдет… — заламывая руки бабушка смотрит на меня с надеждой. — Ей нужны положительные эмоции. Все будет хорошо, я же присматриваю за ней.
Бабушка наотрез отказалась вести маму в больницу. Я и сама не в восторге от этой перспективы, меньше всего мне хотелось бы, чтобы все узнали, что моя мать шизофреничка. Все считают, что моя мать обыкновенная алкоголичка, пусть считают так дальше.
Я открыла глаза, еще до того, как поняла, что именно не так. Сердце ударилось об грудную клетку тяжелым камнем. Ступни опустились на прикроватный коврик, его мелкий ворс был не мягким, а почему-то колючим и жестким. Пять шагов до двери, тихий скрип петель, семь шагов по коридору, из бабушкиной спальни доносится тихое сопенье, еще пять шагов, холодная ручка маминой двери обжигает пальцы могильным холодом. Одеяло откинуто в сторону, простыня смята. Холодная. Будто ее давно здесь нет. Мамины тапочки стоят у кровати ровно, как по линейке. Махровый халат висит на спинке стула. Сердце ударилось об ребра еще несколько раз и затихло…
Метнулась к прихожей. Дверь на улицу приоткрыта. Глухая и беззвёздная ночь дышит выстуженным октябрьским дыханием. В голове не паника. Паника — это роскошь, которую отныне я не могу себе позволить.
— Мама! Мама! — мой голос звучит приглушенно и хрипло. Волосы ветром рвет в сторону. Они хлещут по лицу как тяжелые, мокрые веревки. — Мама! — голова поворачивается несколько раз, направо, налево.
Куда? В какую сторону она пошла?
Я не бегу по холодной подмёрзшей земле, я лечу, не ощущая под босыми ногами острых граней мелкого гравия.
— Мама! — я кручусь вокруг собственной оси на перекрестке. Срываюсь в улицу, добегаю до тупика и несусь обратно. Ветер раскачивает ветви деревьев. Приглушенный свет редких фонарей плывет, тени бесятся и ломаются. В ушах свист, сквозь этот свист я слышу собственное дыхание — рваное, всхлипывающее,
