как будто что-то раскалывается у меня в груди. Всё, о чем я могу думать, это о том, что мы делали с Джексоном на том утёсе после, о том, как сильно мне это понравилось, как я открылась ему и позволила ему делать всё это со мной и с ним, потому что я верила ему. Я верила, что он заботился обо мне, совсем немного. Я верила, что он не хотел причинять мне боль.
Это потому, что он опозорился. Потому что он выкрикнул имя той девушки, когда кончил. У Кейда, есть что-то такое, что заставило его сделать это, но, когда Джексон подходит и встаёт позади меня, я понимаю, что, вероятно, принимаю желаемое за действительное.
Он сказал тебе не полагаться на него. Не доверять ему. Вот почему.
— Повернись, Афина. — Голос Джексона ровный и бесстрастный. — И считай удары. Вслух.
Я с трудом сглатываю, готовясь к первому удару. Я не хочу плакать и пытаюсь сдержать слёзы, не желая, чтобы он видел, как мне больно от этого. Но когда первый удар тростью попадает мне по заднице, я ничего не могу с собой поделать.
— Ой! — Кричу я.
— Ещё три, только не по твоей заднице. Афина, тебе лучше держать рот на замке, кроме как считать, — предупреждает Кейд. — Тебе не понравится, куда всё это зайдёт. Начни сначала, Джексон, раз уж она не послушалась.
Я сильно прикусываю губу, когда раздаётся следующий удар.
— Один! — Я вскрикиваю, хватаясь за стол. Это так больно. Я думала, Джексон будет снисходителен ко мне, моей последней надеждой на то, что именно он это сделал, было то, что, возможно, он попросил избавить меня от взбучки, которую задали бы мне другие парни. Но, очевидно, это не так.
Во всяком случае, его удары становятся всё сильнее по мере того, как я продолжаю считать.
— Два! Три! Четыре! — К пяти я уже открыто плачу, моя задница горит. И всё же, когда трость ударяет снова и снова, очерчивая узор на моей заднице, а Джексон чередует удары, опускаясь на разные щёки, а затем на их основание, я чувствую и кое-что ещё.
Между ног нарастает жар и влажность. Я с ужасом осознаю, что становлюсь мокрой, и выкрикиваю «двенадцать». К пятнадцати, то есть к середине, я чувствую, как моё возбуждение прирастает к бёдрам, мои складочки пропитываются им, когда Джексон опускает трость снова и снова.
К двадцати мой клитор начинает пульсировать, и я чувствую, как мои бёдра слегка прижимаются к столу, когда моё тело начинает искать разрядки, а спина выгибается. Моя киска ноет, и я сдерживаю стон, когда Джексон наносит двадцать третий удар.
— Черт возьми, она что, только что застонала? — Спрашивает Дин, и я крепко зажмуриваюсь, чувствуя, как моё лицо вспыхивает от смущения.
— Я думаю, что да, — говорит Кейд. — Джексон, наша маленькая шлюшка мокрая?
Удары приостанавливаются на благословенный миг, а затем я чувствую, как пальцы Джексона прижимаются к моей киске, скользя по моим складочкам, когда кончики его пальцев касаются моего клитора на одну волнующую секунду, что на этот раз заставляет меня застонать по-настоящему, мои ноги раздвигаются без моего ведома.
— Черт возьми, она правда мокрая, — говорит Джексон хриплым от явного вожделения голосом. — Думаю, ей это нравится.
На долю секунды я чувствую, как его пальцы проникают в меня, и невольно выгибаюсь назад, желая, чтобы их было ещё больше внутри меня. Я чувствую, как моя киска сжимается вокруг его пальцев, извиваясь под его рукой, и Джексон дважды вводит их в меня, прежде чем высвободить.
— Ещё семь, — говорит Джексон. — Постарайся не кончить, пока я буду тебя шлёпать, шлюха.
Что, черт возьми, со мной не так? От того, что Джексон называет меня шлюхой, мне хочется плакать, и в то же время моё тело реагирует новым приливом возбуждения, стекающим по моим бёдрам, когда он снова бьёт меня тростью.
— Двадцать четыре, — стону я, и к двадцати шести я чувствую, что, если бы у меня была хоть малейшая стимуляция, я бы действительно кончила.
— Двадцать шесть. О боже, Джексон, пожалуйста, — стону я. Моя задница болит, она как в огне, и я не чувствую, что смогу выдержать ещё один удар, но в то же время я возбуждена как никогда в жизни. Моя киска жаждет, чтобы её наполнили, и я почти уверена, что, если бы Джексон попытался трахнуть меня прямо сейчас, я бы позволила ему. Насчёт двух других я не уверена, я всё ещё ненавижу их, но мой разум находится в состоянии войны с моим телом, борясь между моим сопротивлением желанию чего-либо из этого и тем фактом, что у меня, очевидно, есть излом, о котором я раньше не подозревала.
— Ещё четыре. Джексон, дай ей последние четыре по заднице.
Честно говоря, я не знаю, как я это выношу. У меня такое чувство, будто в мозгу произошло короткое замыкание, я разрываюсь между мучительной болью и горячим наслаждением, охватывающим моё тело. Я чувствую, что буквально балансирую на грани оргазма, моя киска сочится от возбуждения, моя задница выгибается при каждом толчке, когда я вскрикиваю, мой голос превращается в рыдающий стон, когда я шепчу:
— Двадцать семь, двадцать восемь...
Последние два слова даются мне с трудом, и я слышу, как Джексон тяжело дышит у меня за спиной. Когда я издаю стон «тридцать», он замолкает, а затем голосом, полным такого вожделения, что это вызывает во мне ещё одну вспышку желания, резко говорит мне:
— Афина, раздвинь ноги как можно шире.
На какую-то короткую, безумную секунду мне кажется, что он собирается трахнуть меня, и я ни за что не откажусь прямо сейчас. Я слишком затуманена желанием и слишком подавлена болью и шоком от того, что меня впервые в жизни отхлестали палкой по заднице. У меня такое чувство, будто я попала в какое-то другое измерение. Я не имею ни малейшего представления о том, что сейчас произойдёт, пока не ощущаю свист трости, проходящей между моих бёдер, а затем мой мир раскалывается от боли, когда она ударяет по моему клитору.
— Один, — говорит Джексон. — Чёрт, Кейд, как ты думаешь, она выдержит четыре?
— Я думаю, она кончит раньше, чем ты досчитаешь до четырёх. Хочешь поспорить? — Растягивая слова, говорит Кейд.
— Я принимаю это пари, — говорит Дин. — Ставлю тысячу баксов на то, что она этого не сделает. Я никогда не видел, чтобы девушка кончала от шлепка по клитору.
— Ставлю тысячу на то, что так и будет. Стонет Кейд. — Джексон, поторопись. Я так чертовски возбуждён,
