кружку с остывшим чаем и смотрела на фикус, который стоял на подоконнике. Фикус выпустил новый лист — ярко-зелёный, блестящий. Она погладила его пальцем и подумала, что хотя бы одно живое существо в этой квартире чувствует себя хорошо.
В дверь позвонили.
Надя не пошевелилась. Лене она отдала запасные ключи. Соседи? Курьер? Она не хотела никого видеть.
Звонок повторился. Настойчивее. Потом стук — не в дверь, в стену, как будто кто-то решил, что она глухая.
— Надя, открой, — голос был хриплым, сбитым. Она узнала его сразу. Сердце пропустило удар, потом забилось так часто, что стало трудно дышать. — Пожалуйста.
Она не встала. Не могла. Страх и злость смешались в один тугой комок, который сковал всё тело. Он снова постучал. Она не ответила.
— Я уйду, если ты не откроешь, — сказал он. — Но сначала… выслушай. Я пришёл не спорить. Я пришёл… извиниться.
Надя закрыла глаза. Глупо. По-детски. Будто если она их закроет, его не станет.
Она открыла дверь.
На пороге стоял Максим. В костюме. Не в своём обычном, тёмно-синем, а в чём-то нелепом — клетчатом, ярком, с огромным красным галстуком-бабочкой. И в руках он держал клоунский нос. Красный, круглый, на резинке.
— Ты… что это? — выдохнула Надя.
Он молчал. Надел нос. И сказал:
— Я клоун. Ты была права.
Надя не знала, смеяться или плакать. Смех и слёзы боролись внутри неё, и она застыла, глядя на него.
— Я пришёл просить прощения, — сказал он. Не так, как в офисе — холодно, сдержанно. А тихо, почти шёпотом, как будто боялся, что кто-то услышит. — Я дурак. Я боялся. Боялся, что если ты узнаешь, кто я, то… убежишь. Или перестанешь писать. Или посмотришь на меня так, как смотришь сейчас.
— Как?
— Как на предателя.
Она молчала. Он снял нос, сжал его в кулаке.
— Я не хотел тебя обманывать. Просто не знал, как сказать. Сначала я злился. На тебя, на себя, на то, что ты пишешь правду. А потом… потом я понял, что жду твоих сообщений. Что проверяю телефон, когда ты не отвечаешь. Что мне становится тепло, когда ты пишешь "спокойной ночи".
Надя всхлипнула. Не сдержалась. Слезы потекли по щекам, и она не вытирала их.
— Я не заслуживаю прощения, — сказал он. — Но я хочу, чтобы ты знала: ты — единственная, кто видел меня настоящего. Не начальника, не циника, не мужика с парковки. А просто… меня. Я не хочу тебя терять.
— Ты врал мне, — сказала она. Голос дрожал, но она говорила. — Ты знал, кто я, а я не знала, кто ты. Ты читал мои мысли. Мои страхи. И молчал.
— Я знаю.
— Ты пригласил меня на встречу. Зная, что я не знаю, кто ты.
— Я знаю.
— И ты ждал. Ждал, что я приду. А я пришла бы. И увидела бы тебя. И что бы ты сказал? "Сюрприз"?
Он молчал. Потом сказал:
— Я бы сказал, что люблю тебя.
Надя замерла.
— Что?
— Я люблю тебя, — повторил он. — С первого дня. С парковки. Когда ты вылетела из машины и наорала на меня. Ты была такая… живая. Злая, но настоящая. Я не знал, что с этим делать. Я боялся. А потом ты пришла в компанию, и я увидел тебя снова. И понял, что не могу. Не могу делать вид, что ты — просто психолог для галочки.
Она плакала. Он подошёл, взял её за руку.
— Я не заслуживаю второго шанса, — сказал он. — Но если ты дашь мне его… я обещаю: никаких масок. Никаких секретов. Только я. Только ты.
— Ты пришёл в костюме клоуна, — сказала она сквозь слёзы.
— Я пришёл, чтобы ты смеялась, а не плакала.
— У тебя не получилось.
— Прости.
Она смотрела на него. На его клетчатый пиджак, на красный галстук-бабочку, на клоунский нос, который он всё ещё сжимал в руке. На его глаза — красные, усталые, но не холодные.
— Ты идиот, — сказала она.
— Я знаю.
— Ты клоун.
— Я знаю.
— И я тебя люблю.
Он обнял её. Крепко, почти больно, как будто боялся, что она исчезнет. Она уткнулась носом в его плечо, чувствуя запах его парфюма — горьковатый, с нотками кожи и табака. И подумала, что это, наверное, и есть счастье. Не идеальное, не безоблачное, а такое — сквозь слёзы, боль, обиду и дурацкий костюм клоуна.
— Не плачь, — сказал он. — Я больше не буду врать.
— Обещаешь?
— Обещаю.
— И ты снимешь этот костюм.
— Только если ты перестанешь плакать.
Она рассмеялась — сквозь слёзы, сквозь всхлипы. И он улыбнулся.
____
Потом они сидели на кухне. Он без пиджака, в белой рубашке с закатанными рукавами. Она — в его рубашке, потому что своя промокла от слёз. Лена оставила суп, но никто его не ел. Они пили чай и молчали. Но молчание было не неловким — тем особым, когда слова не нужны.
— Ты простила меня? — спросил он.
— Не знаю, — ответила она. — Но я хочу попробовать.
Он взял её за руку.
— Мы заведём собаку, — сказал он.
— Что?
— Ты хотела. Я помню. Твои сообщения. Про корги, про хаски. Мы заведём. Какую хочешь.
— Ты серьёзно?
— Я никогда не был серьёзнее.
Она посмотрела на него. На его руки, сжимающие её ладонь. На его глаза, в которых не было холода. На его улыбку — не кривую, не насмешливую, а настоящую.
— Я подумаю, — сказала она.
— Подумай, — ответил он.
Они сидели на кухне, пили чай и строили планы. О собаке. О том, что будет завтра. О том, что они справятся. Вместе. Наконец-то вместе.
За окном светало. Новый день начинался. И она была к нему готова. Впервые за долгое время — по-настоящему готова.
ЭПИЛОГ
Два года спустя
Надя сидела на диване, смотрела в окно и не верила, что это её жизнь. За окном было солнечно — сентябрьское утро обещало быть тёплым, золотым, почти летним.
Вера уже была в школе. На коленях у Нади спала маленькая Люба — дочь, которую они с Максимом ждали девять месяцев и всё никак не могли
