душ. Вслед за ним в душевую вошёл его ассистент.
— Зря мы её вскрыли, — произнёс он.
— Зря… — ответил Иван. — Но кто ж знал, мы на холецистит шли.
— Ага, но ты решил делать срединную лапаротомию, как чувствовал.
Иван не ответил. Вытерся больничным полотенцем, оделся и пошёл к себе. Дверь в кабинет оказалась открыта. Он удивился, но вспомнить, запирал ли её на ключ, не смог. Возможно, что сам забыл второпях.
Войдя в свой собственный кабинет, Иван остолбенел, ему даже показалось, что он перепутал отделения и вошёл не в свой кабинет. Но нет, кабинет был совершенно точно его: в стеллаже стояли именно его книги по хирургии, и продавленный диван с царапиной на подлокотнике ни с каким другим перепутать невозможно. И стол его, но за ним почему-то сидела Светлана, а перед ней стоял открытый контейнер, в котором Юля приносила ему еду. И почему-то Светлана за обе щёки уплетала его котлеты!
— Что ты здесь делаешь? — возмутился Иван, позабыв про удивление.
— Ем, — совершенно спокойно произнесла она. — Кстати, очень неплохо, хоть и из столовой. Котлеты вообще супер, а вот в пюрешку можно было масла добавить.
— Ты, случайно, не приборзела? — поинтересовался он совершенно спокойно, а на её лице расцвела ехидная улыбка.
— А что, нельзя? Ванечка, я не к чужому человеку в гости зашла, а к собственному мужу. А тут такая роскошь и явно твоя. Так почему я не могу взять то, что принадлежит тебе? Я голодная после работы, а ты глава семьи, который обещал меня холить и лелеять, но, вот беда, обещания не сдержал. И всё, что я могу от тебя взять, это пара котлеток. Не беспокойся, любимый, я тебе две оставила. Знаешь, в твоём возрасте много есть вредно, можно форму потерять. — Света промокнула рот салфеткой и демонстративно положила её запачканной стороной прямо на портрет Ивана в газете.
— Ну ты и стерва, — произнёс он.
— Так ты меня за мою стервозность и любил, именно за то, что ниц перед твоей смазливой мордой не падала. А теперь ты меня любить будешь за то, что позволяю общаться с сыном. Думаешь, он в восторге от твоих похождений?
— А от твоих?
— А я раскаялась и исправилась. Раскаявшийся грешник — почти святой. — Она усмехнулась. — В общем, Ванечка, кончай бузить и возвращайся в лоно семьи, а я сама тебе котлетки покупать стану, правда, не в таком количестве, лишних денег на откорм борова у меня нет, но парочку на ужин, так и быть, получишь. — Она встала из-за стола и поглядев на испорченную газету, сделала вид, что раскаялась. — Прости, я тут твою рожу слегка испортила.
С этими словами она подхватила сумочку и направилась к двери. Проходя мимо Ивана, она чмокнула его в щёку. Он непроизвольно потёр рукой то место к которому прикоснулись губы Светланы, и на пальцах остался жирный алый след.
— Добрый вечер, Юленька, — услышал он за спиной голос жены. — Спасибо за ужин.
Иван выскочил в коридор и наткнулся на ошарашенную Юлю. Схватил её за плечи и, глядя в глаза, произнёс:
— Это не то, что ты думаешь.
Она не отвела взгляд, только повела плечами, скидывая его руки.
— Иван Дмитриевич, у вас помада на щеке, сотрите, а то неудобно как-то, а я пойду работать, мне пора. И ещё. Статья мне очень понравилась, я даже себе газеты купила.
С этими словами Юля ушла, а Иван устало прислонился к стене. Надо бы побежать, догнать её, объяснить всё, но сил совершенно не было. Потом, всё потом… Но дежурство выдалось редкостно тяжёлым. Иван видел Юлю в операционной ещё трижды, даже провёл с ней в одном помещении несколько часов, но от этого легче не становилось. Поговорить им не пришлось, а под утро он просто вырубился, едва присев на диван, а когда проснулся — уже начинался рабочий день и Юля убежала на занятия.
* * *
Юля с Таней шли из одного корпуса в другой. Времени до следующей пары было предостаточно, поэтому Юля забежала в столовую и отменила свой заказ на завтра, решив, что больше не станет таскать Ивану еду. Справлялся же он как-то до того, как она придумала такой способ его поддерживать. Хотя зачем врать, ей самой нравилось то время, когда они садились и ужинали вместе перед ночным дежурством. Ел Иван много, особенно когда было что есть. И это не удивительно, он крупный мужчина в самом расцвете сил и с очень тяжёлой работой. Но вчера её унизили, и пережить этого она не могла, как ни старалась.
— Что у тебя случилось? — спросила Таня, понимая, что подруга чем-то очень расстроена.
— Я тону… — ответила Юля.
— А если конкретней? — настаивала Татьяна.
И Юля рассказала ей о произошедшем накануне. Татьяна задумалась и не торопилась с ответом.
— Я знаю, о чём ты молчишь, — грустно сказала Юля. — Думаешь, что мне пора послать его куда подальше и встречаться с кем-нибудь другим, хотя бы для того, чтобы понять себя.
— Правильно мыслишь. Юля, не дело это. Соколовские объявили тебе войну. Я говорю не только о Светлане. Есть ещё родители Ивана, его отец большая шишка в Горздраве. Подумай сама, ты против них выстоишь?
Юля покачала головой.
— Нет, наверно, нет.
— Так что ты творишь?
— Не знаю. Иногда мне кажется, что я должна быть гордой или такой, как моя мама. Но я не такая. Знаешь, чего я больше всего боюсь? Я боюсь, что он однажды придёт и скажет, что всё, это последняя встреча, что он сломался, не выдержал давления. Я представляю, как это произойдёт: что он скажет мне и что я ему отвечу.
— А что ты ему ответишь? — спросила Таня. — Если такое произойдёт, конечно.
— Ничего не отвечу, отпущу, хотя он ведь не мой. Это я его, а он их: сына, матери, отца, Светланы… Да чей угодно, только не мой. И для меня проблема не в его семье, а в нём самом, в его чувствах ко мне… Даже не так. Проблема в моих чувствах к нему. Я люблю его. Люблю каждой клеточкой моего организма. Я живу своей любовью, не его, а своей. Я не смогу жить, если у меня отнимут мою любовь. И потому я тону. Это дорога в одну сторону, обратного пути нет.
— Кто тебе утонуть-то даст? Мы ж на врачей учимся, чтобы всяких там утопленников спасать. — Таня обняла подругу. — А если обратного пути нет, то можно найти тропинку и идти вперёд, даже если кажется, что стоит
