с младенцем я была связана по рукам и ногам, а с Аленой я была свободной.
Это потом, когда Ксюша выросла у меня сравнялись ощущения, но до…
Я реально видела в Алёне спасение, и оказывается, ей надо было услышать это, оказывается, ей надо было понять свою ценность.
Я продолжила сеансы со своим психотерапевтом.
Мы все чаще возвращались в наш брак, и почему-то постоянно звучал вопрос ну, если было все так плохо, почему же я молчала. В один из сеансов я поняла, что я молчала, потому что даже в этом плохо, я находила что-то хорошее, и так оказалось через год я вспоминала о своём браке, что Дима хоть и ворчал, но был тем мужем, который ворчит по факту только для вида. До меня словно дошло какое-то озарение о том, что его ворчание это тоже защитная реакция. Защитная реакция для того, чтобы узнать свою ценность, ценность для меня, потому что, пока он ворчал, я ощущала, что он многое для нас делает.
Я не понимала было это хорошо или плохо, но сейчас Дима не ворчал.
Сейчас Дима все чаще и больше молча слушал, пристально глядя в глаза, и я терялась от такого, не понимала, как мне надо реагировать.
Закончив с готовкой, я посмотрела на часы и поняла, что Дима вернётся примерно минут через сорок.
Пока можно было немного провести времени с собой наедине.
Когда я вышла из кухни, звонок в дверь настиг внезапно. Я подошла, открыла, увидела мнущуюся на пороге Алёну.
— Привет, — выдохнула дочь.
— Привет. Ты чего так рано? Я думала ты вместе с отцом приедешь.
— Нет, я закончила и подумала, что не хочу его ждать. Подумала, что хочу приехать пораньше.
Алёна заскочила в коридор, стала быстро раздеваться, сбросила свою сумку с учебниками на полку и проскользнула мимо меня в кухню, зашумел чайник.
Я пошла следом за дочерью, улавливая какую-то нервозность.
— Ален, у тебя все хорошо? — дочь порывисто кивнула. Она прекрасно понимала, что мы с её папой просто учимся быть друзьями, но вместе с тем в её взгляде нет да нет, все равно мелькала надежда.
Спустя две кружки чая и кусок яблочного пирога Алена зажала глаза ладонью и выдохнул.
— Мам, я не знаю, что делать…
— С чем? — уточнила я.
Алёна опустила глаза и тяжело задышала.
— У меня задержка.
Я испытала такой шок, такой стресс, что меня можно было выносить.
Я приоткрыла рот.
В голове каким-то колокольным перезвоном звучали обрывки криков Димы.
Я просто не знала, что с этим делать, но как хорошая мать, я постаралась не показать виду о том, что я растеряна.
Но ситуацию это не спасло, потому что своим ключом дверь открыл Дима и пророкотал на весь дом:
— Девочки, я вернулся.
Он прошёл в кухню прямо в пальто и, склонив голову к плечу, уточнил:
— А что за похоронный вид?
Я только сглотнула, повернулась и чуть ли не шёпотом произнесла.
— Задержка. И не у меня.
Алёна зажала лицо руками и постаралась вдавиться в стул.
Дима выронил шарф из пальцев.
Я увидела, как побагровело его лицо.
Как руки сжались в кулаки, а на шее запульсировала с такой силой вена, что казалось, она сейчас прорвёт всю кожу.
Я понимала, что сейчас услышу крик, осуждение, обвинение.
Я понимала и сглотнув, приготовилась к этому, но только не к тому, чтобы это все стерпеть, а к тому, чтобы осадить его.
Дима медленно, словно перед стаей затаившимися хищниками, дотронулся пальцами до воротничка, расстегнул пуговицу.
А потом на выдохе произнёс:
— Вера... Мне кажется нужно к своему терапевту…
Глава 54
Дмитрий.
— То есть трахаться научились, а гандонами пользоваться не научились! — зарычал я, ходя вдоль по кабинету терапевта. Тимофей Ильич глубокомысленно хмыкнул и задал мне вопрос, который выбил меня из колеи.
— То есть вас сейчас не пугает ситуация с беременной дочерью, а вас…
— Меня это люто раздражает, — заметил я, испытывая все тот же стресс, что и несколькими часами ранее, когда мне Вера сказала про задержку и да, весь мой мир последний год строился на том, чтобы понимать своих женщин, узнавать своих женщин, и в этот момент, когда Вера хоть чуточку стала мне больше доверять, Алёна решила подложить такую свинью. — Нет, меня не пугает беременность дочери, меня напрягает безответственность. Начнём с того, что если она считает, будто бы я буду содержать её ребёнка, либо её мужа, то она глубоко ошибается. Если уж ты трахаешься, будь добра нести ответственность за свои поступки. Я не собираюсь ни как-то вмешиваться в эту ситуацию, ни как-то её разрешать. Голова у всех на плечах должна быть. Просто меня напрягает ситуация, что она пришла к Вере плакаться, в то время как целый год ходила и устраивала скандалы, то у меня, то у жены. То есть сейчас ей родители оказались нужны, а до этого родители были не нужны. И да, она меня подвела к такой черте, что я чуть было не зарычал в присутствии Веры, а я борюсь со своей агрессией. Я не должен пугать Веру. Сейчас я не имею права пустить год нашей жизни, когда я учился слышать свою жену под откос из-за того, что у моей дочери не хватает мозгов купить презерватив!
Тимофей Ильич покачал головой и усмехнулся:
— Дмитрий, то есть раз вы считаете, что в этой ситуации нет ничего страшного, вы на неё никак влиять не собираетесь? Вас она не раздражает, вас просто напрягли последствия? Но давайте все-таки мы вернёмся к теме нашего годовалого разговора, и вы мне объясните, что вы почувствовали, когда услышали о том, что ваша дочь беременна.
Я тяжело вздохнул и плюхнулся опять на диван.
— Ну, обрадовался я, ну, беременная и беременна, но дети это в любом случае хорошо. Я не скажу, что я испытывал какой-то негатив. Меня скорее больше напрягло, что если я не смог бы сдержаться, то Вера бы поняла, что мы никуда не идём вперёд. Мы остаёмся в той же точке, что и грубо говоря, до развода, что я так и остался хладнокровным тираном, а она не имеет права мне перечить. Меня вот это напрягло, а в отношении Алёны… Это её жизнь, и я никак не претендую на роль какого-то божества, который будет
