Я тебя (не) забуду - Татьяна Юрьевна Никандрова

Под утро я — разбитая и совершенно невыспавшаяся — спускаюсь на первый этаж, чтобы дать указания повару и домработнице. Чищу зубы, делаю зарядку, одеваюсь в спортивный костюм и выхожу на прогулку, чтобы немного проветрить мозги и привести в порядок чувства.

Удивительно, но, несмотря на творящейся вокруг меня беспредел, жизнь идет своим чередом. Солнце встает на востоке и садится на западе. Птицы вьют гнезда и поют песни. Люди спешат на работу. Отрываются от земли самолеты. Рождаются дети.

И даже наш местный дворник, дядя Вася, по-прежнему прихрамывает на правую ногу, бодро волоча метлу.

В окружающем мире все по-старому, а в моем внутреннем — радикальный переворот. Я уже с трудом понимаю, что хорошо, что плохо. Кто друг — а кто враг. Моральные принципы трещат по швам. Привычные представления рушатся. А реальность, которая еще совсем недавно была такой простой и понятной, напоминает запутанный лабиринт…

Когда я возвращаюсь домой, то сразу ощущаю изменившуюся атмосферу. Мне навстречу выбегает запыхавшаяся Вилка и на одном дыхании выпаливает:

— Папу выпустили!

— Что?.. — я не верю своим ушам.

— Изменили меру пресечения! Вместо заключения под стражу — домашний арест!

— Ты не шутишь? — чувствую, как по телу расползается предательская дрожь.

— Да что я, совсем из ума, по-твоему, выжила⁈ — хохлится младшая. — Вячеслав Сергеевич только что маме звонил! Сказал, что к вечеру папа вернется домой!

Она, как и я, дрожит. Длинные ресницы трепещут.

Пару секунд мы с сестрой напряженно смотрим друг на друга, а потом, как по команде, бросаемся в объятия. Счастье — безмерное, головокружительное — застилает разум, а из глаз брызгают горячие слезы облегчения.

Если честно, я все еще не до конца верю в столь благополучный исход. Неужели дело и впрямь сдвинулось с мертвой точки, и мне все же удастся спокойно поговорить с отцом?

К приезду папы мы готовимся как к великому празднику. Накрываем на стол и даже слегка принаряжаемся. Понятно, что смена меры пресечения — это далеко не оправдательный приговор, но все же уже кое-что

Отец появляется на пороге в начале седьмого, и первые минуты мы просто стоим, обнявшись. Все вместе: он, мама, Вилка и я. Нас переполняют эмоции: жгут грудь и беспрестанно увлажняют глаза.

Я чувствую, что впервые за много-много недель мое сердце на месте. Будто сошелся какой-то невероятно сложный пазл. Будто зияющая пустота наконец затянулась.

Папа выглядит усталым, немного похудевшим, но, несомненно, счастливым. За ужином старается не нагнетать, говорит в основном о хорошем и то и дело нежно прикасается к маме.

После чая родительница отправляется наверх, чтобы немного отдохнуть, и нам с отцом наконец удается уединиться в его кабинете. Не то чтобы у меня есть секреты от мамы и Вилки…

Просто некоторым разговорам не требуются свидетели. Даже если это самые близкие люди.

— Вячеслав Сергеевич сказал, что все это время ты была опорой для мамы и сестры, — говорит папа, включая электрический камин. — Я горжусь тобой, дочка.

— Это мой долг, — пожимаю плечами.

— Нет, Влада, — он оборачивается и вперяет в меня прямой пристальный взгляд. — Это был мой долг. И я с ним не справился.

Я опускаю глаза. В горле набухает ком.

— У меня к тебе вопрос, — говорю, помолчав. — Я должна его задать, пап. Не потому что сомневаюсь в тебе, а потому что…

— Спрашивай, — перебивает, не дослушав. — Я расскажу все, что могу.

Сглатываю.

Подобная готовность откровенничать совершенно нехарактерна для отца. Но, вероятно, за последнее время изменилась не только я — он тоже.

— Антон Верещагин. Ты ведь не имеешь отношения к нападению на него?

Отец опускается в кожаное кресло. Подпирает кулаком щеку и твердо отвечает:

— Нет.

Господи… Будто камень с души!

Нет, я знала, конечно, знала, что папа тут ни при чем! Но, когда из каждого утюга сыплются жуткие обвинения, а СМИ раздувают из случившегося криминальную драму, называя отца кровавым бизнесменом, волей-неволей начинаешь задаваться крамольными вопросами: а не заблуждаюсь ли я? А достаточно ли хорошо знаю человека, который дал мне жизнь?

Ведь, по большому счету, мне всегда была известна только одна сторона его личности. Как мужа и как отца.

Я стыдилась собственных сомнений, не высказывала их вслух и изо всех сил не допускала в зону сознательного, но… Они все равно жили где-то на дне. На самой подкорке моего измученного вечным анализированием мозга.

— Я перешел дорогу не тем людям, Влада, — после небольшой паузы продолжает папа. — Под меня начали копать примерно полгода назад. Я чувствовал, что петля затягивается, но до последнего надеялся, что выкручусь. Ведь в экономическом смысле я был абсолютно чист.

— Что им от тебя нужно?

— Изначально — мой бизнес, моя зона влияния и мои контракты. А впоследствии — полное уничтожение меня как игрока, — выдает с паузами. — Дело в том, что в какой-то момент я попытался прыгнуть выше головы. Замахнулся на то, на что замахиваться не следовало. И мне тотчас напомнили, где мое место.

— Обвинив в преступлении, которого ты не совершал⁈ — от столь варварских методов у меня волосы на голове встают дыбом.

— Мир больших денег жесток. И абсолютно беспринципен.

— А как же Антон Верещагин? Он-то тут при чем?

— Ни при чем. Антон — просто пешка. Расходный материал в коварных играх тех, кому плевать на человеческие судьбы.

— Но… Это же зверство! Лютый беспредел! — негодую я, яростно сжимая кулаки. — Разве можно допускать такое⁈

— Это политика, дочка, — грустно усмехается отец. — И в ней нет места морали.

— Ты знаешь, кто это сделал?

— Догадываюсь.

— Но сдать полиции их не можешь? — проговариваю очевидное.

Папа поджимает губы и отрицательно качает головой.

Я судорожно хватаю ртом воздух, пытаясь переварить услышанное.

Я всегда знала, что политика —