ты так тщательно выкачивала из кассы для мелких расходов и из моих сейфов — ты правда думала, что их пропажу не заметили? Или что твои телохранители позволят тебе разгуливать по лесу без присмотра? Или что за тобой не следили в интернете? — Он цокает языком. — Все эти сайты о выживании, которые ты посещала. Случайный наблюдатель мог бы подумать, что ты планируешь государственный переворот.
Я закрываю глаза, меня тошнит. Все это время я думала, что успешно планирую побег, а Димитрий знал. Интересно, знал ли он о том, что я месяцами бездумно плавала в бассейне олимпийского размера, пока не падала без сил, дрожа всем телом от усталости? Наверное, знал.
Он знал все, с самого начала.
— Ты позволил мне думать, что это сойдет мне с рук, — шепчу я, чувствуя поражение.
Он тихо и довольно усмехается.
— Я позаботился о том, чтобы у тебя было достаточно веревки, чтобы повеситься.
Рычаг давления. Ну конечно.
Тон Димитрия меняется. Он становится более хриплым, нетерпеливым.
— А теперь скажи мне, зачем ты звонишь. — Я отчетливо слышу звук расстегивающейся молнии, а затем он вздыхает.
Я стискиваю зубы и прислоняюсь лбом к прохладной штукатурке стены.
— Если ты причинишь вред Назиру, я тебя убью.
Это было не то, чего он ожидал. В его голосе проскальзывает рычание.
— Ты заплатишь за эту угрозу, но ты же знаешь, что мне плевать на него. Его оставят в покое, если ты будешь хорошей девочкой и больше не попытаешься сбежать. А теперь говори.
Димитрий хочет, чтобы я умоляла. Я знаю, какое удовольствие это ему доставляет, как возбуждает. Но все внутри меня восстает против этой мысли. Даже если бы я хотела, я бы не смогла.
Охваченная той же яростью, которую я испытала, увидев Волка, я открываю глаза и выпрямляюсь. Низким ровным голосом я произношу: — Я больше не тот напуганный ягненок, которого ты держал в загоне, Димитрий. С нашей последней встречи у меня выросли клыки. И появились острые когти, которые пускают кровь.
Он переходит на русский и рычит: — Трое моих людей ждут моего звонка у Нью-Йоркской пресвитерианской больницы!
— Вот ты и показал себя, — мрачно говорю я.
— Да, — шипит он, кипя от злости. — Вот он я. Ты знаешь, что мое терпение не безгранично, Эвелина, и знаешь, что оно иссякло. Если ты не успеешь добраться до восемьдесят восьмого причала в доках к отправлению судна «Серебряная тень», которое сегодня в семь вечера отправится в Галифакс, Назир умрет.
— Нет.
Я улыбаюсь в наступившей потрясенной тишине. Ради этого я пережила невыразимые ужасы. Я собираюсь насладиться этим моментом, пока он длится. Кроме того, у меня есть план.
— Ты ждал меня три месяца. Можешь подождать еще немного.
Димитрий тяжело дышит, едва сдерживаясь. Из его горла вырываются странные звуки.
— Я знаю, ты не думаешь, что сможешь выиграть в этой игре. Так чего же мне ждать?
— Он еще не пришел в себя. Мне нужно время, чтобы попрощаться. Если ты дашь мне его, я буду твоей, делай со мной что хочешь.
— Ты всегда была моей, — огрызается он, — и я делал с тобой что хотел!
Я намеренно говорю хриплым голосом: — Тебе принадлежало только мое тело. Но не душа.
Это было единственное, чего он от меня хотел, но так и не получил. Я во всем ему подчинялась, но в глубине души противилась его извращенным желаниям и самым отвратительным проявлениям его порочности. Димитрий знал об этом, и это приводило его в ярость.
На самом деле ему нужно было от меня не просто подчинение. Помимо контроля, он жаждал тотального доминирования над телом, разумом, сердцем и волей. Он хотел владеть мной за пределами плоти или болевого порога. Хотел, чтобы я любила его как Бога. Чтобы страдала так, как страдает кающийся грешник: с благодарностью.
Слушая его прерывистое дыхание, я знаю, что Димитрий окажет мне эту маленькую услугу в обмен на то, чего он жаждет больше всего.
— Двадцать четыре часа, — наконец произносит он, почти задыхаясь. — Ни секундой больше. И, Эвелина, это тебе дорого обойдется.
Не так дорого, как это обойдется тебе.
— Я знаю.
— Позвони мне, когда будешь готова. Ты знаешь, что будет, если ты этого не сделаешь. — Он вешает трубку.
Я тоже кладу трубку на рычаг, чувствуя слабость и дурноту, но меня поддерживает мысль о том, что я спасла Назу жизнь. Это я втянула его в эту историю. И вполне справедливо, что именно я его из нее вытащу.
По пути обратно к Табби и Коннору я захожу в туалет и смываю кровь с лица. В волосах застряли засохшие кусочки, которые, как я подозреваю, — мозги Волка, но меня это не трогает.
Я слишком сосредоточена на том, как мне раздобыть еще один пистолет.
ТРИДЦАТЬ
НАЗ
Я осознаю, что сплю, и это что-то новенькое. Я и раньше слышал об осознанных сновидениях, но никогда с ними не сталкивался. Наверное, это все из-за лекарств, которые пробуждают скрытые участки моего мозга.
Итак, сон: Эва стоит на причале у длинного деревянного трапа, ведущего на палубу огромного черного корабля. Она босиком, на ней простое белое платье. На улице холодно и ветрено, небо свинцово-серое, ветер сбивает ее волосы в дикие пряди, которые хлещут ее по лицу. Я стою на противоположном конце причала и бегу к ней со всех ног, охваченный непоколебимой уверенностью, что она не должна садиться на этот корабль.
Эва смотрит на меня со странным выражением решимости и печали в глазах, а затем поворачивается и поднимается по трапу, исчезая за бортом.
Трап убирается. Затем со зловещим треском на мачтах разворачиваются шесть черных парусов, и корабль стремительно уносится прочь в темное неспокойное море.
— Эва!
— Я здесь. Тш-ш, я рядом.
Я открываю глаза. В поле зрения появляется до боли яркая белая комната. Первое, что я вижу, — это пара прекрасных карих глаз, смотрящих на меня.
Слава богу.
Это она.
Я испытываю такое облегчение, что начинаю смеяться.
И от этого мне чертовски больно.
Когда мой смех переходит в стоны боли, Эва впадает в панику. Она кричит через плечо: — Помогите! Нам нужна помощь!
— Я в порядке, — говорю я, и мой голос пугающе слаб.
Что это за чертов звон в ушах? И почему я лежу в этой постели?
Ах да. Автомобильная бомба. Спасибо бронированным машинам, иначе я бы сейчас уже кормил червей, а не смотрел на самую великолепную женщину, которую когда-либо видел.
