везде! Кипятком по адреналовой волне, солью под кожу до нервного зуда, до влаги между ног и низкого хриплого стона. — Поехали ко мне.
К нему? Господи, к нему это куда? Ой, мамочки… А вдруг там родители, а вдруг там… Господи, да чего там только может не быть. Может, он вообще женат, и тут я. Здрасьте! Можно я с вашим мужем у вас в спальне потрахаюсь. Очуметь!
— Я… — а слова застревают в горле, и не выплюнуть, не протолкнуть их наружу.
— Поехали, малыш…
И что? И писец! Малыш, как мешком по голове шарахнутая, уже висит у него на хвосте, врываясь в ночную Москву, петляя по улицам и проспектам, следуя за ним заячьим хвостиком. А в голове каша, приправленная адреналином. И я знаю, знаю, что сегодня. Знаю, потому что тело дрожит, оно горит всё, от пальчиков на ногах до нервно сжатых губ, до дрожащих ресниц и потных прядей, прилипших к щекам. Сегодня! Набатом по оголённым нервам. И когда мы въехали в подземный паркинг, я чуть не разрыдалась. Потому что напряжение уже зашкаливало, ещё чуть-чуть и рванёт по всем фазам.
— Иди сюда!
Низким рыком, срывая с меня шлем, вжимая в себя и сминая губы, до боли, до крови, до стона и сжатых в кулак ладоней, ногтями в мясо.
— Детка, ты понимаешь, что ты со мной делаешь?
Ооо… Я? Я уже ни хрена не понимаю. Потёк скворечник, и теперь думаю уже не я, а то, что ниже, то, что хочет, завязывается жрущим, колючим узлом в животе. Лифт на хрен пойми какой этаж, а я уже изсхреначена вся. Майка на ушах, а соски… Господи, они закусаны им вусмерть. Я… Мне даже смотреть на них больно, не то что трогать. Спина вжата в стенку лифта, а его губы чертят влажные дорожки по лицу, шее, по груди, покусывая её, посасывая, перекатывая камешки сосков между зубами. Мои пальцы путались в его волосах, нервно собирая их в кулаки. Горячее дыхание опаляло, оно выжигало меня вместе с его глазами, руками, губами.
— Я сгорю… — металась в голове мысль. Единственная. Почти адекватная. — Я сгорю до белого пепла. Вся!
Господи, что он со мной делает? Все остальные мысли разбегались, как крысы с тонущего корабля, они путались, растворялись, как дым. Оставались только ощущения. Грубые руки, срывающие с меня куртку. Горячее дыхание на коже. Твёрдое тело, вжатое в меня так, что я чувствовала каждую мышцу, каждую пульсацию его желания. Ооо… Желание. Я чувствовала весь размер этого желания. Внушительный такой размер, настолько огромный, что в голове снова промелькнула дикая мысль: «А вот вдруг и точно не влезет? Не поместится, и всё тут! Как жить-то тогда?»
— Кукла, ты вообще понимаешь, что я сейчас с тобой сделаю и как? — его голос был похож на низкий рык, он вибрировал у меня в самой груди.
Я? Я ничего не понимаю! Во мне всё кричало в ответ: «Ты сводишь меня с ума с самого начала, с самой первой секунды! Ты превращаешь меня в эту… Мартовскую кошку. Кошку, которая последнюю неделю не может думать ни о чём, кроме тебя. У которой все её мыслишки исключительно нижепоясные! А ты… Гадский гад! Её уже неделю динамишь. Причём так, что впору обидеться».
Но слова застревали в горле, превращаясь в тихий, сдавленный стон, когда его ладонь скользнула под джоггеры, прошлась по животу к резиночке трусишек. Мама дорогая! Он что, сделает это со мной здесь? Хотя, а чему я удивляюсь? Он трахал меня пальцами на дороге! Прямо на дороге, а я кончала! Холодный воздух коснулся кожи, и я вздрогнула, пытаясь сомкнуть ноги, но его колено уже было между ними.
— Дан… — вырвалось у меня, больше похожее на мольбу, чем на протест.
— Молчи, — он приказал шёпотом, и его губы снова нашли мои, жадные, безжалостные, пьянящие.
Это был не поцелуй. Это было поглощение. Он пил меня, забирал себе, а я тонула, цепляясь за него, как утопающий за соломинку. Мир сузился до стен лифта, до его запаха — бензин, пот, мужчина, — до стука его сердца, которое я чувствовала сквозь куртку.
Его пальцы уже во всю хозяйничали между моих ног, раздвигая ноющие, припухшие до сладкой боли складки. Я вскрикнула, закусив губу, когда он коснулся самой чувствительной точки. Я была насквозь мокрая, готовая, и его прикосновение было самой сладкой, самой грязной пыткой, от которой я дрожала, вжимаясь в него ещё сильнее.
— Вот видишь, — он прошептал мне в губы, не прекращая движений пальцами, — Ты уже готова, детка. Вся для меня. Вся.
А я чуть не плакала, боясь, что он опять меня оттолкнёт в самую последнюю минуту. И тогда я уже точно разобьюсь.
Моё тело выгибалось навстречу ему, предательски отвечая на каждое движение. Стыд, страх? Да ладно! Они ушли погулять ещё неделю назад и, судя по всему, не вернулись. Я сейчас была распутна, развязна. Как самая старая шлюшка, для которой этот раз мог стать последним. И сейчас я горела в этом лифте, плавилась под его руками и губами. Исчезло всё! Осталась только я — маленькая, дрожащая, и он — огромный, властный, единственный, кто имел для меня сейчас значение.
Лифт с лёгким толчком остановился. Он медленно, словно нехотя, оторвался от моих губ. Его глаза были тёмными, почти чёрными от желания.
— Пиздец тебе, Цаца. — прошипел он, наклоняясь и обхватывая мои ноги ниже колен.
Я как тряпичная кукла была переброшена через его плечо, чувствуя, как горячая ладонь тут же легла на мои ягодицы. Всего шаг, и ключ уже проворачивается в замке. Гулкая темнота пустой квартиры, стук закрываемой двери, эхом шарахнувший по ушам. И…
Безумие… Безумие, безумие! Что куда летело, я не знаю. По фиг! Главное он, его кожа под моими пальцами, каждая мышца твердым кубиком или натянутым канатом, мои губы, скользнувшие вниз по блядской дорожке. Я целовала, кусала, трогала его, чувствуя, как вздрагивает его живот. Мужская рука в моих волосах, сжимающая, собирающая их в болючий узел, мягко, но неумолимо направляла меня ниже. И я понимала, чего он хочет. Знала это так же верно, как и то, что и я этого хочу.
Я опустилась перед ним на колени. В полумраке прихожей его силуэт казался ещё более огромным и властным. Я чувствовала исходящий от него жар, слышала его тяжёлое, прерывистое дыхание.
— Киса… — его голос был хриплым, почти молящим.
Мои пальцы дрожали, когда я расстёгивала его джинсы, срывая ногти, тихо зло чертыхаясь. Он
