упираясь руками в стол. — Есть разница.
Кендалл с нарочитой аккуратностью закрывает папку. — А если мы откажемся?
Улыбка Алексея не касается его глаз. — Тогда мы опубликуем все.
Он кладет свой телефон на стол между нами, экраном к ним. Таймер ведет обратный отсчет — осталось двенадцать часов и сорок три минуты.
— Журналисты получат файлы в ближайшие двенадцать часов, если Алексей не остановит отправку. Публикации с указанием времени запланированы во всех крупных изданиях. Washington Post. New York Times. Guardian. — Каждое имя наносится как удар по телу. — Мы даем им имена, операции, цепочки финансирования, подписи под разрешениями.
Его палец зависает над экраном.
— Вашей карьере конец. Ваши агентства распадутся. Ваши семьи получают внимание от всех разведывательных агентств, которые годами пытались разоблачить это.
Наступает тишина, нарушаемая только мягким гулом вентиляции.
Плечи Кендалл опускаются. — Нам нужно время...
— У тебя есть время, пока не истечет время до отправки. — Николай встает, с текучей деловитостью застегивая пиджак. — Делай свой выбор.
Кендалл, прищурившись, смотрит на него, а затем продолжает читать контракт, составленный Николаем. Закончив, она берет ручку и подписывает документ, передавая его Уолшу, а затем Хокинсу.
— Иммунитет от судебного преследования за деятельность по сбору разведданных, проведенную в период с 15 марта по настоящее время. — В голосе Кендалл звучит профессиональная отстраненность, но ее рука дрожит, когда она протягивает подписанное соглашение через стол. — Полное расследование операций Sentinel начнется в течение семидесяти двух часов. Публичное заявление о прекращении проекта Паслен будет опубликовано завтра в девять утра.
Николай кивает один раз. — Приемлемо.
Он складывает документ и засовывает его во внутренний карман пиджака. Движение кажется небрежным, но я улавливаю напряжение в его плечах — осознание того, что бумажные обещания ничего не значат без рычагов для их выполнения.
Кендалл встает, разглаживая свой блейзер. — Файлы, которые вы отправите журналистам...
— Останутся в их распоряжении. — Тон Алексея не терпит переговоров. — Страховка.
— Это не было частью...
— Будет. — Прерывание Николая звучит абсолютно категорично.
Хокинс отодвигается от стола, стул скрипит по линолеуму. Его челюсть работает, скрежет зубов слышен в рециркулированном воздухе. — Это еще не конец.
В этих словах тяжким грузом звучит невысказанная угроза.
— Нет, — соглашается Дмитрий с острой, как лезвие, улыбкой. — Это не так.
Поскольку мы все понимаем реальность, стоящую за подписанными соглашениями и согласованными условиями, они отпускают нас, потому что уничтожить нас — значит уничтожить самих себя. Но в тот момент, когда этот расчет меняется, в тот момент, когда наша полезность истекает или наше кредитное плечо ослабевает...
Ножи вылезут наружу.
Мы направляемся к двери в размеренном молчании. Рука Алексея ложится на мою поясницу, пальцы распространяют собственническое тепло сквозь ткань моего костюма.
Позади нас голос Кендалл прорывается сквозь наше отступление. — Митчелл.
Я останавливаюсь, полуобернувшись.
Выражение ее лица остается профессионально нейтральным, но в глазах появляется более острый блеск. Возможно, предупреждение. Или осознание того, кем мы стали друг для друга — постоянной ответственностью в мире, который торгует чистыми ликвидациями.
— Не заставляй меня сожалеть об этом.
Эти слова звучат как обещание и угроза в равной степени.
Я не отвечаю. Просто поворачиваюсь и следую за Николаем к выходу, чувствуя, как взгляд Кендалл следит за мной, пока дверь не закрывается.
Эпилог
Айрис
Три недели спустя комплекс Ивановых уже не похожа на крепость, а больше на дом.
Я прислоняюсь к кухонному островку, наблюдая, как София пытается объяснить Эрику теорию современного искусства, пока он чистит свой Glock. Катарина сидит рядом с ним, переводя академический энтузиазм Софии в нечто, напоминающее связные предложения.
— Я говорю, что цветовые поля Ротко создают эмоциональный резонанс благодаря цветовым соотношениям...
— Он рисовал прямоугольники. — Эрик не отрывает взгляда от своего оружия. — Большие прямоугольники.
— Большие многозначительные прямоугольники. — За раздражением Софии скрывается неподдельная привязанность.
В другом конце комнаты Дмитрий разливает вино, в то время как Таш примостилась на стойке рядом с ним, болтая ногами, как ребенок. Она пыталась убедить его, что его коллекция костюмов нуждается в «разнообразии», выходящем за рамки оттенков синего.
— Темно-синий — это не утверждение, Дмитрий. Это капитуляция.
— Темно-синий — это классика. — Он протягивает ей бокал, задерживая пальцы на ее руке. — В отличие от того кошмара, в котором ты была на благотворительном аукционе Вандербильта.
— Этой «катастрофой» был Диор, ты, обыватель.
— Оно было винтажным.
Таш бросает кусок хлеба ему в голову. Он ловит его, не глядя.
Николай сидит во главе массивного обеденного стола, просматривая что-то в своем планшете с той сосредоточенностью, которую он излучает. София прервала лекцию по теории искусства, чтобы устроиться у него на коленях.
— Ты работаешь во время семейного ужина?
— Я гарантирую, что у нас все еще есть средства для финансирования семейного ужина. — Но он откладывает планшет в сторону, обнимая ее за талию.
Алексей выходит из винного погреба с бутылкой, которая, я знаю, стоит больше, чем моя первая машина. Он пробыл там пятнадцать минут, а это значит, что на самом деле он проверял каналы безопасности и проводил диагностические проверки сети поместья.
От старых привычек трудно избавиться.
— Ты нашел то, что искал? — Я принимаю предложенный им бокал вина.
— Всегда. — В его улыбке есть значение, понятное только мне.
Дмитрий прочищает горло. — Так когда мы им скажем?
Таш толкает его в ребра. — Ты сказал, что решишь сам.
Дмитрий пожимает плечами. — Думаю, пора.
— Мы беременны, — выпаливает Таш, затем морщится. — То есть, я беременна. Дмитрий просто предоставил генетический материал.
Комната взрывается.
София вскакивает с колен Николая, чуть не опрокидывая его бокал. Катарина ахает, прижимая руки ко рту. Эрик опускает свой Glock.
— Какой срок? — София уже обнимает Таш, которая выглядит одновременно взволнованной и испуганной.
— Десять недель. — Самообладание Дмитрия дает трещину ровно настолько, чтобы под ним проявились неподдельные эмоции. — Мы узнали три дня назад.
Николай встает, обходя стол с хищной грацией. — Поздравляю, брат. — Он сжимает плечо Дмитрия, затем заключает его в редкие для себя объятия.
Эрик следует за ним, его версия привязанности более сдержанная, но не менее искренняя. — Ты будешь хорошим отцом.
— Лучше, чем у нас, — бормочет Дмитрий.
— Низкая планка, — соглашается Эрик.
Алексей пересекает кухню, заключая Таш в объятия, которые поднимают ее на ноги. — Ты будешь самой ужасающей матерью в Бостоне.
— Ты чертовски прав. — Она смеется, когда он опускает ее на землю. — Этот ребенок получает уроки самообороны еще в утробе матери.
— Я возьму на себя обучение, — предлагает Эрик.
— Ни в коем случае. — Дмитрий возвращается к своему обычному самообладанию. — Мой ребенок не будет учиться боевым приемам до того, как
