Грега. Его повадки, интонация, положение головы. Словно ты его маленькая копия. Ты даже не узнал меня и ответил, что отца нет дома, и если я не свалю, ты убьёшь меня. Ты положил рядом с собой пистолет и снова посмотрел на меня. Я назвал тебе своё имя, начал рассказывать о наших общих воспоминаниях. Ты спокойно встал, взял пистолет и наставил его на меня. А я всё говорил и говорил, убрал пистолет. Я сказал тебе, что тебя ждут дома. И в какой-то момент что-то в твоём сознании переключилось. Этот ледяной и безразличный взгляд исчез, и теперь передо мной был ты, но безумно напуганный. Ты расплакался и попросил меня уйти, иначе мне будет плохо. Ты выгонял меня и сказал, что от тебя все отказались, и ты никому не нужен. Я пытался убедить тебя в другом, но ты был ужасно напуган угрозами Грега, видимо. Ты был затравлен, и у меня не было другого выбора, как попросить в последний раз обнять тебя. Я обнял тебя и усыпил. Так я забрал тебя.
— А Павла ты там не заметил? — интересуется Раэлия, недоумённо вскидывая брови. — Он же тоже был там.
— Его там не было, по крайней мере, он не вышел ко мне. Я забрал Михаила, и мы ушли. Но зато я заметил трупы, сидящие за столом и привязанные к стульям. Свежее человечье мясо, кусками лежащее на столе в золотых вазах. Я заметил, что везде стоят камеры и разложены пистолеты. Этого достаточно? — шипит Доминик.
— Боже мой, — в ужасе шепчет Дрон. — То есть… Мика ужинал в кругу трупов?
— Именно. И если это было постоянно на протяжении года, а помимо этого, психические травмы и страх, то понятно, почему Михаил оказался в психушке. Не знаю, что там происходило, но явно ничего хорошего, раз Михаил спокойно ел в кругу трупов, человечьего мяса и даже не кривился. Грег промыл ему мозги и запугал. У него была истерика, когда он очнулся и узнал меня. Он начал задыхаться от неё, а в глазах было столько страха. Помимо этого, на его ноге был закреплён датчик слежения. И когда я вынес его, то тело Михаила застряло от электрического разряда. Мне пришлось потратить время ещё и на то, чтобы снять это дерьмо с него. А также на нём был пояс верности, — Доминик трёт руками своё лицо.
Я слышу тихое оханье вокруг себя. А внутри меня омерзение. Я знал, что ничего хорошего там не происходило. С наклонностями Грега это было ожидаемо. И я просто защищал свою психику.
— Ты не мог прийти в себя, — подаёт голос мой отец. — Когда тебя освободили от этой чертовщины, осмотрел врач и сообщил нам, что следов насилия нет, то мы забрали тебя домой. Ты очнулся, но не разговаривал. Ты начал драться со мной. И… боже, ты был прытким и быстрым, уложил меня на лопатки, а потом побежал. Ты исчез, но мы не слышали, чтобы кто-то вышел из дома. Мы нашли тебя в подвале в углу. Ты сидел там, закрыв руками голову, и словно спал. Это было страшно. Ты не ел, не пил, не разговаривал. Ничего. Мы не могли позволить тебе умереть, да и Грега схватили. Поэтому мы отвезли тебя в психиатрическую клинику и оставили там. Я вернулся домой к семье, чтобы защитить их в случае чего. Ты провёл в клинике четыре месяца, затем ещё семь дома на домашнем обучении. Затем мы переехали, и ты пошёл в другую школу. Но это уже был не ты.
— Я уже стал другим, — шепчу я.
— Да, ты стал другим, Михаил. Ты ничего не помнил о Греге. И да, я не стану отрицать того, что мы вздохнули с облегчением. Ты легко принял своё новое имя и отзывался на него. Но когда тебя спрашивали о Греге, ты понятия не имел, кто это. Твоя психика не справилась, как сказали врачи. Она была сильно повреждена, и тебе давали препараты, чтобы успокоить тебя. Страх и боль просто заглушили твои воспоминания. Ты начал вести себя иначе. Перестал куда-то ходить, только дом и кружок танцев. Перестал любить то, что любил раньше. Ты начал это ненавидеть. И даже говорить стал иначе. Ты сосредоточился на учёбе, и девочек больше не было. Ты редко веселился, если только с нами. И мы приняли это, поддерживали тебя, решив, что так правильно, так тебе проще. Мы не хотели подавлять тебя, Михаил. Мы боялись сделать хуже и опасались того, что воспоминания вернутся и разрушат тебя. Ты явно пережил нечто очень страшное рядом с Грегом. То, о чём никогда не рассказывал нам. И то, что сломало тебя. Ты стал правильным, зачастую даже безразличным, спокойным и зацикленным на порядке и чистоте Мигелем.
— Я стал тем, кто никогда не привлечёт внимание такого, как Грег, — бормочу я. — Я боялся быть собой, потому что именно моя индивидуальность привлекла его. Я защитил себя таким образом.
— Да, сынок, да. И мы не хотели причинять тебе боль. Мы, может быть, неправильно поступали, и нужно было как-то вытаскивать тебя из раковины, но нам было очень страшно потерять тебя. Неизвестно, как бы развивались события, если бы ты не забыл всё, не провёл время в клинике и не лечился от своих панических атак, истерик и молчания. Прости нас, — папа снова вытирает слезу.
— Я ничего не говорил? — уточняю я.
— Нет. Ничего. С того момента, как тебя привёз Доминик и до момента, когда мы забрали тебя из клиники, ничего. Абсолютно ничего, казалось, что ты даже не дышал.
— Чёрт, — запускаю пальцы в волосы и жмурюсь. — Мне нужны эти воспоминания. Я должен вспомнить всё. Это важно для борьбы с ними. Если Грег меня учил и показывал свои секреты, то они нужны мне. Они… спасут нас.
— Ты вспоминаешь, когда слышишь нечто похожее из прошлого или же видишь это, верно? — хмурится Раэлия, и я киваю. — Так почему бы нам не поехать в этот дом или на то место, где он тебя держал? Ты…
— Нет, это может быть катастрофично для тебя, Михаил. Эти воспоминания разрушат тебя, — быстро говорит отец.
— Это не тебе решать. Прости, пап, но я взрослый, и эти воспоминания важны для меня. Я должен понять, почему остался с ним, почему я сбегал, и что говорил мне Грег. Я должен. Другого выхода у меня нет. Я не собираюсь снова забывать это или делать вид, что в моей жизни не было Грега. Это важно, понимаешь? Для меня это важно. Это часть меня, и я не боюсь разрушения. У меня есть человек, который поможет мне не сломаться, — я поднимаю руку Раэлии, за которую держусь. — Я смогу это пройти. Поэтому это отличная идея, и я готов к этому. Я согласен поехать туда и посмотреть, вернуться ли воспоминания. Доминик, ты же знаешь, где это место, да?
— Да, но я не уверен, что дом ещё есть, или в нём не живут другие люди. Я никогда туда не возвращался и понятия не имею, чей это дом теперь, после смерти Грега.
— А он принадлежал ему?
— Думаю, да. Точно не могу сказать, но думаю, да. Грег не любил аренду и не брал что-то взаймы. Он предпочитал забирать это и делать своим. У него был пунктик на это. Он всегда хотел обладать полностью вещью, а не только любоваться ей.
— Значит, дом принадлежит мне, — говорю я. — Это мой дом. Если Грег оставил мне всё, то и этот дом тоже. Но как получилось, что со мной никто не связался? Ведь, по идее, это наследство должно было перейти ко мне по закону?
— Потому что вряд ли тебя нашли бы, как Михаила Фролова. Ты умер для всех. Ты стал Мигелем Новаком. И, вероятно, поэтому с тобой никто не связался, у тебя было другое имя, — произносит Роко. — Но попробовать, и правда, можно. Мы поедем вместе с тобой. Так что ты там не будешь
