улыбается и опять облизывает свою рану. Интересно, ему больно?
— Ты? — С недоверием спрашиваю. — Вот это написал ты?
— Да я всегда так и пишу. Просто здесь нет привычных тебе басов, снейров и остального.
— Красиво.
— Я думал о тебе, когда писал. Я ехал к тебе, когда мелодия сложилась.
— В Карелию?
— Нет. На Петроградку. Ты мне не отвечала, я стал переживать. А там встретил твою маму.
— Не хочу о ней, — прерываю его. — Я хочу тебя поцеловать. Тебе не будет больно?
— Будет. Но поцелуй.
Женя не делает никаких подвижек ко мне, и я встаю на мысочки. Прикрываю глаза и нахожу его губы. Целую его трепетно и осторожно. Замираю в нерешительности. Зачем я это делаю? На что я надеюсь? И пока я медлю, он действует. Поглощает мои губы, сплетает языки и будто отогревает меня своей нежностью. Даже его вкус сейчас другой. Нет ни колы, ни харибо, только он. Словно исчезло это токсичное послевкусие и маска.
Нет и сумасшедшего вихря, нет моей дрожи, есть обоюдная тоска двух поломанных душ и потребность друг в друге. Я не знаю, что будет завтра, что будет потом, но я знаю, что не хочу его отпускать. Он мне нужен. А я нужна ему. Сейчас верю, что нужна.
Кажется, этот пронизанный болью поцелуй сказал больше, чем мы способны озвучить.
В один момент я чувствую металлический вкус во рту и понимаю, что у Жени треснула губа. И меня это не отвращает. Зализываю его рану и чмокаю в завершение.
— Что дальше по плану?
— Ужин. И ты можешь спросить всё, что хотела.
Киваю и даю себя отвести к столу. Сколько мы целовались, если проплываем уже по центру? Это сказка какая-то. Санкт-Петербург с его величественностью, размахом и историей дополняет нашу непростую историю.
Я не боюсь сейчас показаться наивной или слишком въедливой и спрашиваю всё, что мне интересно. Это моя ночь, и я хочу узнать его без всех его игр. А он, к моему удивлению, абсолютно адекватно всё оценивает. В отличие от меня он всё про себя понимает. А возможно, и про меня тоже.
— Можно теперь я задам вопрос? — Спрашивает Женя.
— Да.
— Я тебе правда просто понравился? До моих методов?
— Сколько было кайтеров в тот день на споте? Полсотни? А я сразу увидела тебя и залипла.
— Почему?
— Ты стихия. Ты свобода. Ты был невероятным. Даже не представляешь, как мне захотелось понять, что ты испытываешь. Какого это.
— Я тебе завтра покажу, — улыбается Женя абсолютно искренней и открытой улыбкой. Где его бесовщина? Где его беспощадность? Неужели он думал, что недостоин любви вот в таком чистом состоянии? Хочется в этот момент наорать на его маму и всё ей высказать. Зачем она обрекла нас на это всё? Почему родители такие жестокие?
— А почему ты не прислушался к своему психотерапевту и веришь, что у нас всё возможно?
— Потому что мы повязаны. Потому что ты понимаешь меня, а я понимаю тебя.
— Не понимаю. Я себя то не понимаю.
— Пройдёт, бемби. Я выплыл, и ты выплывешь. Ты причина моей веры. Знала бы ты, сколько для меня сделала.
Я всё равно не понимаю. До меня не доходит.
— Так, ты покатал меня в том же платье на корабле, что и тогда. Мы скоро причалим в то же место, и что дальше? Нам надо по новой переспать?
— Нет, — смеётся Женя. — Ты должна сама сделать выбор. Без моего влияния. Без эмоциональной раскачки. Ведомая своим желанием, а не разрушительными эмоциями.
— Я этого хочу. Я поступила, я встала взрослой. Я встречаюсь с парнем месяц, и он устроил мне самое красивое свидание, которое только можно вообразить. Он написал мне невозможно красивую музыку, и мы под неё танцевали. А ещё снял очень дорогой номер. Всё идеально.
— Я тебя не подведу, малыш.
— Я надеюсь. Перепрошей меня. Давай сделаем это заново. И я обещаю без выкрутасов. И прости меня за те слова у калитки про маму. Я намеренно хотела сделать тебе больно.
— Не надо, я знаю.
Мы едим десерт, ждём с нетерпением прибытия, и между нами витает неловкость и стеснение. У меня нет ощущения, что я на пике, и я не боюсь свалиться в пропасть. Мне просто сейчас хорошо.
Неужели получится?
— Я должна всё-таки спросить. Почему я должна тебе поверить, что всё будет иначе и после всего этого ты снова меня не кинешь?
— Потому что я это делал осознанно. Чётко. По плану. Сейчас у меня нет плана. Нет ожиданий. Я просто плыву. И хочу плыть рядом с тобой.
— Я боюсь.
— Дэмн, детка! Я готов доказывать всю жизнь, что тебе не надо бояться. Я не посмею больше.
Почему я сейчас верю ему больше, чем себе? Он-то не посмеет, а я?
45. Блажен, кто вовремя созрел
— Похуй, пляшем!
— Где моя интеллигентная художница? — усмехается Женя. — Пренебречь, вальсируем, Татьяна!
— Ойййй! Поехали? — улыбаюсь от «моей» и осознаю одну странную вещь. Меня заводит неизвестность. Я не хочу знать, чем всё закончится. Манит именно эта неопределённость. Риск и скоротечность момента. Момента, который я проживу на полную. С ним всё на полную, что-что, а это несомненно.
Мы уходим в Питерскую свежую ночь с этого восхитительного корабля, и у меня зарождается стойкое ощущение, что всё будет так, как я хочу. Всё наладится и разрешится. И в любом случае я справлюсь.
Женя закуривает и присаживается на парапет у реки. Кажется, я никогда не устану любоваться им в смокинге. Сколько в нём стиля и атмосферы. Жаль, нет моего кэнона. Хочу запомнить этот момент, эту разбитую губу. Почему она меня так влечёт?!
— Пусти меня, — подхожу к нему и сажусь на колени, перехватываю сигарету, делаю затяжку и возвращаю. — Иначе не смогу тебя поцеловать.
— Раньше же целовала.
— Ты маскировал всё мишками.
— Хочешь брошу?
— Не знаю. Мне нравится, как ты куришь, — признаюсь ему и треплю его осветлённую чёлку.
— А я хочу, чтобы ты хотела. Тогда у меня будет стимул.
Улыбаюсь ему и прокручиваю в голове «хочу, чтобы ты хотела». Это манипуляция или просто странная речевая конструкция?
Почему меня заводит — это извечная загадка. И стимул заводит. И его обожающий взгляд заводит. Только он умеет так смотреть. Смотрел ли он когда-нибудь так на других? Нет! Я же помню. «Не ставь себя в один ряд с другими». Не поставлю. Ни себя, ни его.
Смотрю на него и только сейчас осознаю, как скучала. Если откинуть всё, остаётся
