помогает и так далее по списку.
Разве я многого прошу? Вовсе нет.
Еле дожидаюсь конца совещания и впервые жалею, что Элина тут присутствует, однако не выгонять же ее. В конце концов, она выполняет свои обязанности стенографиста. Сидит себе тихонечко, никого не трогает, однако мне хватает одного ее присутствия, чтобы признать, что моя хваленая теория «работа — спорт» с треском провалилась.
Когда встреча наконец заканчивается и сотрудники выходят из переговорной, я максимально строгим тоном произношу:
— Элина, останься.
Она изгибает бровь, однако послушно ждет, когда выйдет последний человек и закроет за собой дверь.
И вот мы в кабинете одни.
Черт, что ей говорить? Я ведь только что поддался непонятному импульсу, совсем не подумав о том, зачем попросил ее задержаться. Сначала сделал, потом подумал — хотя такое мне совсем несвойственно.
М-да. Ну не отчитывать ведь ее за длину юбки, в конце-то концов, и тем более не упрекать в том, что она мне не улыбается?
Элина посмотрит на меня как на полоумного и будет права.
В горле резко пересыхает, и все слова разом выветриваются из головы — будто наяву слышу, как там вместо чего-то дельного завывает ветер. Очень вовремя.
— Ты что-то хотел? У меня работы много.
Я слышу в ее голосе нотки нетерпения и даже недовольства.
Однако стою на месте как полный болван и продолжаю молча пожирать ее взглядом. Четко очерченные губы, аккуратный нос и карие глаза, обычно излучающие тепло и то успокаивающие, то обжигающие, а сейчас — серьезные до невозможности. Грудь, обтянутая белой блузкой, мерно вздымается, и не разделяй нас несколько метров, того и гляди, протянул бы руки.
Чего я хочу? «Тебя». Так она ответила мне.
Тянет ответить ровно так же, но ведь не поймет. А я вдруг четко осознаю, что не хочу сдерживаться. И... не буду. И так слишком долго держался от нее подальше.
Элина не успевает и мяукнуть, как я подлетаю к ней, сгребаю в объятия, мгновенно дурею от ее запаха и накрываю ее губы поцелуем.
Концентрированное удовольствие и полное удовлетворение накрывают волной. Внутри тут же просыпается безудержное желание, и кровь приливает вниз, а в голове пульсирует лишь одна мысль: смести со стола все бумаги и усадить на него Элину.
Я настолько погружаюсь в происходящее, что не сразу понимаю: она меня отпихивает. Яростно упирается своими ладонями мне в грудь и... не отвечает на поцелуй.
Стоит мне чуть ослабить натиск, жена отпрыгивает от меня на добрых пару метров и шипит:
— Ты совсем офонарел? Что на тебя нашло?
Если бы я знал, Элина, если бы я знал...
— Больше. Никогда. Не смей. Так. Делать! — яростно цедит она каждое слово. — Я тебе не игрушка: когда поманил, тогда и прибежала. Понял?!
Она шумно дышит и смотрит на меня с дикой обидой во взгляде. Да что я такого сделал? Можно подумать, я вместо обычного поцелуя предложил ей поучаствовать в оргии, да еще и снять это все на камеру.
Вечно она так реагирует — чересчур ярко, чересчур эмоционально.
— Ты моя жена, Элина, и я имею полное право тебя целовать.
А что, и правда ведь, не просить же у собственной супруги разрешения. Захотел — поцеловал, и точка. И никаких жалких оправданий.
— Это ненадолго, Вильман! И раз уж зашла речь... Я надеюсь, твои юристы подготовили все бумаги, и ты вот-вот передашь их?
Какие юристы? Какие бумаги? И тут до меня доходит: так вон что она думает по поводу того, что я все еще не развелся с ней... Ну да, подготовка договора заняла какое-то время, видимо, она думает, что и для развода нужно подготовить тонну мукулатуры.
Грозная-то какая и деловая. Дай ей меч, точно в капусту меня порубит.
Не сдерживаю смешка, представляя эту картину. Странное дело, но ее грозный вид вызывает у меня разве что умиление.
Элина мрачнеет, не понимая моей реакции, и ощутимо напрягается. А потом резко выпрямляет спину и смотрит на меня в упор.
— Знаешь что? Это уже не смешно. Если ты сам не подашь на развод, это сделаю я.
Она разворачивается и вылетает из переговорной, громко хлопая дверью.
Глава 34
Марк
Мама встает, когда я захожу в ее гостиную.
— Марк, дорогой, проходи! Очень рада тебя видеть.
Подхожу ближе, и мы обмениваемся поцелуями в щеку.
— Я тоже рад.
И был бы рад еще больше, находись родительница одна, однако я имею честь лицезреть Дарину, что с королевской осанкой восседает на диване, картинно сложив руки на коленях.
Она кивает и дарит мне ослепительную улыбку.
— Добрый вечер, Марк.
— Здравствуй, Дарина.
Что ж, обмен любезностями завершен, и я присаживаюсь в кресло напротив дивана.
Зачем мать пригласила меня в гости? Неужели никак не откажется от идеи свести с Дариной? Кажется, уже все, включая и саму Воронцову, поняли, что из этой идеи ничего не выгорит.
С другой стороны, в кои-то веки я почти доволен, что она тут, ведь это значит, что хотя бы сегодня родительница не станет лезть в мою жизнь с расспросами и сетовать, какой я непутевый.
— Мы с Дариночкой пьем чай, — сообщает очевидное мать, ведь я и так вижу чашки на столике, — она заехала меня проведать.
Вот как у нее так получается? Вроде бы ничего такого не сказала, а умудрилась уколоть. Ее вроде бы ничего не значащая фраза и тон не то что намекают, а прямо кричат: вот, видишь, сын, даже посторонним людям есть до меня дело, проведывают чаще, чем собственное дитя.
Я терпеливо принимаю немой укор.
— Мне кофе, пожалуйста, — прошу стоящую неподалеку горничную.
Обычно я не употребляю кофеин вечером, но сегодня планирую долго работать, как только вернусь домой, поэтому можно.
Интересно, зачем она меня пригласила? Похоже, я узнаю это только после того, как уйдет гостья. Что ж, не то чтобы я сильно торопился домой, все равно меня там никто не ждет.
Дарина и мать ведут светскую беседу, а я беру чашку с кофе и морщусь — схватил не так и обжег пальцы.
Мозг тут же услужливо подсовывает связанное воспоминание. Мы сидим на лавочке в парке, и Элина хватает свой стаканчик с кофе, который только что купили в ларьке неподалеку.
— Ай, — шипит она и дергает рукой, — горячий, зараза. Обожглась.
Она молниеносно ставит кофе на лавочку и дует на пальцы, а потом пододвигает ко мне мой кофе.
— Держи. Как обычно, без сахара.
Мы одновременно отпиваем из своих стаканчиков
