коленом в край кровати и бережно опускает меня на подушки. Нависает надо мной, облокотившись о матрас, и пристально изучает мое лицо. Каждую черточку ласкает, словно запоминает меня именно такой — разнеженной в его постели.
— Ты очень красивая, Ника.
Я приподнимаюсь на локтях, тянусь к его губам. Поцеловав меня трепетно, он с неприкрытым удовольствием снимает с меня тунику, и я остаюсь перед ним в одних шортах, которые тоже вскоре летят на пол. Прохладный воздух обдает ничем не прикрытое тело и вызывает россыпь мурашек на коже. Я начинаю дрожать, а внутри все горит. Этот контраст разрывает меня на части.
Я хочу, чтобы Даня обнял меня, но не решаюсь попросить.
Он не торопится. Мучительно медленно ласкает меня согревающим взглядом, а потом повторяет этот путь жаркой ладонью. Невольно выгибаюсь ему навстречу, не боясь показаться доступной. Все происходящее с нами слишком гармонично, чтобы сомневаться. Но ревность — штука коварная, дает о себе знать в самый неподходящий момент.
— Даня? — зову строго, поймав его блуждающие руки. Встречаемся взглядами. — Здесь кто-то был? До меня? В твоей постели? — судорожно сглатываю, потому что внезапно пересыхает в горле. — Я не с претензией, просто…
— Брезгуешь? — заканчивает фразу. Пожимаю плечами. Порой мне кажется, что он знает меня лучше, чем я сама. — Нет, дом новый, долго пустовал. Я купил его недавно, а сам последний год провел в Карелии с больной матерью. Не до баб уже было. Вернулся в Питер несколько месяцев назад, чтобы Командиру помочь в деле о пожаре на крейсере. И тут ты… Как вирус… Схватила за жабры и не отпускаешь.
— Хорошо, — удовлетворенно киваю и повисаю на его шее, забыв, что обнажена. Принимаю серьёзное выражение лица, словно веду деловые переговоры. — Никого здесь больше не будет. Я тебе запрещаю. Ты только мой.
— Ты мне уже говорила нечто подобное, — широко улыбается Даня. — В нашей прошлой жизни.
— Хм, да? — недоуменно свожу брови. — Не помню. Возможно.
— Ты меня давно прокляла, моя маленькая ведьма, — нежно нашептывает он, спускаясь поцелуями по моему телу.
Каждое прикосновение его горячих губ как клеймо. Он метит меня всюду. Бесстыдно и откровенно. Целует там, где суровый мужик не должен, но у него нет предубеждений и стопоров, когда дело касается меня.
— Вкусная моя девочка. Сладкая, — дышит жарко, а я физически чувствую каждый его вздох.
Невыносимо приятно.
Мои самые смелые фантазии претворяются в реальность. До конца не верю, что это происходит со мной наяву. Но реакции тела не оставляют сомнений.
Внутри вспышка. Ещё одна. И я громко взрываюсь фейерверками, как падшая женщина. Зажимаю рот ладонью, не ожидая от себя такой отдачи, испуганно смотрю на Даню из-под полуопущенных ресниц.
Он доволен. Ему все нравится. Даже мое смущение его заводит.
— Девочка моя, — не устает повторять.
Сам срывает с себя футболку, и, пока справляется с поясом джинсов, я рассматриваю темный якорь на его груди. Дотрагиваюсь кончиками пальцев.
Я четко помню его, но… у многих моряков есть такой. У Луки тоже.
Неуместное воспоминание о той ночи вызывает горечь во рту, и я лихорадочно облизываю губы. Накрываю якорь ладонью, чувствую, как стучит сердце Дани. Оно бьется для меня.
Все, что было до него, неважно. Прах. Пусть развеется над морем.
Я веду руками по его взбугренным мышцам. Наощупь запоминаю каждый кубик, очерчиваю губами границы.
— Тише, Колючка, не заводи так, — предупреждающе рычит на меня Даня, напрягаясь всем телом. Он становится каменным, как скала.
Ещё одна татуировка у него на плече. Довольно сложная, с надписью и изображением крейсера. Прохожусь по ней ногтями. Я не могла ее видеть, но разум коварно подкидывает мне картинки из снов. Подаюсь ближе, чтобы рассмотреть рисунок, однако в этот момент Данила срывается.
С глухим рыком он впечатывает меня в матрас и присваивает окончательно. Выбивает ошеломленный вскрик из груди, а вслед за ним череду разрозненных звуков. Не останавливается, не жалеет меня, не спрашивает разрешения. Быстро доводит до края, толкает в бездну — и заглушает мои стоны поцелуями.
Не дает отдышаться. Снова набрасывается, как дикий зверь.
Всю ночь он не выпускает меня из объятий, утоляя свой голод. И никак не может насытиться. Тело немеет от оргазмов, разум плывет, голос сипнет. Простыни смяты, пропитаны потом и следами нашей близости.
За окнами брезжит рассвет, когда я, обессиленная, устраиваюсь на его широкой влажной груди. Некоторое время отчаянно борюсь со сном, пока не отключаюсь, словно во мне села батарейка. Последнее, что срывается с моих губ, — имя Данилы.
Я принадлежу своему мужчине. Душой и телом. Но мысль, что это опять мне приснилось, не покидает меня.
Все так идеально и правильно, что я боюсь пробуждения.
Глава 32
Десять лет назад
Николь
— Да-а-аня, — зову пересохшими губами, не открывая глаз. Обнимаю пустую подушку и, уткнувшись в нее лицом, вдыхаю терпкий мужской запах. — Данечка, принеси водички, — прошу хрипло.
Веки свинцовые, голова ватная, тело ломит и ноет, зато на губах застывает неприлично довольная улыбка. Этой ночью я сошла с ума. С ним… В мутном сознании крутятся обрывки воспоминаний, из-за которых стыдно и одновременно приятно.
Или это был сон?
На прикроватную тумбочку с грохотом, от которого стреляет в висках, опускается стакан. Чересчур нервно, будто его бросили от злости. Вода расплескивается, капли впитываются в бархатную коробочку, становятся бордовыми, как кровь. Картинка расплывается, и я снова зажмуриваюсь.
«Выходи за меня, Николь? — Я согласна».
Невозможно! Безумие какое-то.
Я томно потягиваюсь, чувствуя каждую мышцу, и медленно выплываю в реальность. Эйфория постепенно испаряется, и мне не нравится мое состояние. Так бывает, если я…
— Я же не пила вчера? — выдыхаю в пустоту.
Обнаженного плеча касается холодная ладонь. Чужая. Оставляет липкий след. И я инстинктивно подтягиваю одеяло к груди, максимально прикрываясь.
С трудом разлепляю веки, превозмогая мигрень, фокусирую взгляд на крепкой мужской фигуре, что нависает надо мной. Кроме банного полотенца вокруг бедер, на нем больше ничего нет. Голый торс покрыт бисеринками воды, на груди татуировка в виде якоря. Я помню, как в ночной тьме целовала это место, жадно, страстно, обжигая губы, и, словно одержимая, упиралась в него рукой, когда порочно извивалась под горячим, стальным телом.
Мне дико хочется зажмуриться, отключиться и никогда не просыпаться, но глаза невольно скользят выше. Впиваются в холеное лицо — и в этот момент я готова сквозь землю провалиться.
— Лука? — вскрикиваю в панике.
Я толкаю его так сильно, что он бьется ногой о тумбочку и сдавленно матерится, а сама отползаю
