class="p1">Я не могу позволить себе надеяться на лучшее. Это было бы подобно тому, как если бы я снова испытывала опустошение и горе, которые пережила в ночь аварии. Я не хочу заново переживать эти чувства. Нет смысла надеяться на то, что, как я знаю, не может произойти. Особенно сейчас, когда я ещё не до конца осознала всё произошедшее в первый раз.
Я встаю из-за стола и беру костыли. Роуэн следует за мной. Я не смотрю на него, пока он убирает со стола после завтрака. Вместо этого я встаю у одного из окон и смотрю на город. Я прикусываю губу, вспоминая то время, когда переехала сюда, чтобы поступить в Джульярд. Тогда мир казался мне таким безграничным, таким способным воплотить все мои мечты. Всё казалось таким возможным.
Сейчас же я чувствую себя запертой в клетке, беспомощной. Я запуталась в паутине ошибок, о которых даже не подозревала, пока не стало слишком поздно.
В кармане у меня звонит телефон, но я не обращаю на это внимания. Это могут быть Далия или Эвелин, которые желают мне удачи сегодня. А может быть, это Крис снова пишет мне смс. Снова угрожает мне. Напоминает об одной из тех ошибок, которые я совершила.
Мы с Роуэном направляемся в гараж, где он подводит меня к «Астон Мартин» и помогает забраться внутрь.
— Парковщик, наверное, упадёт в обморок, когда я вручу ему ключи от этой машины, — говорит он с ухмылкой, заводя двигатель.
— Я удивлена, что ты позволишь камердинеру прикоснуться к машине, — замечаю я.
— Мне нравится жить на грани, — отвечает он с улыбкой, жмёт на газ и выезжает из гаража.
Я задыхаюсь, хватаясь за сиденье, а он хихикает. Я закатываю глаза, глядя на него:
— Выпендрёжник.
— О, если бы я хвастался, мы бы ехали намного быстрее, — говорит он, вливаясь в поток машин. — Может быть, как-нибудь мы поедем за город, найдём свободную дорогу...
— Я пас, — качаю головой. — У меня уже был перелом лодыжки. Мне не нужны новые травмы, особенно когда ты будешь обматывать эту штуку вокруг дерева.
Роуэн прижимает руку к груди в уже знакомом жесте, и я отвожу взгляд, качая головой. Меня злит, что теперь я знаю его привычки. Это близость, которая приходит с совместной жизнью и браком. Близость, которая возникает только в настоящих отношениях... не таких, как у нас.
Я изо всех сил стараюсь прогнать эти мысли. Роуэн подъезжает к парковщику и отдаёт ключи парню лет двадцати с небольшим, который смотрит на «Астон Мартин» так, будто хочет припарковать его бесплатно. Когда Роуэн подходит, чтобы открыть мне дверцу и помочь выйти из машины, его рука касается моей поясницы, и я чувствую, как меня охватывает жар.
Ожидание, когда меня снова вызовут на приём, кажется бесконечным. Наконец, медсестра выглядывает из кабинета, и Роуэн встаёт рядом со мной, чтобы последовать за мной. Я замечаю, как её глаза расширяются, когда она смотрит на него. Затем она переводит взгляд на мою руку, на которой красуется кольцо с крупным изумрудом и бриллиантом в тон, и на её лице появляется разочарование.
Когда Роуэн тихо спрашивает меня, всё ли у меня в порядке, в его голосе отчётливо слышен ирландский акцент. Её разочарование, кажется, лишь усиливается.
И вот я здесь, изо всех сил стараясь не желать его, с иронией думаю я, возвращаясь в смотровую.
Я стараюсь не думать о том, что скажет врач, когда снимут гипс. Я внимательно слушаю его объяснения о том, как выполнять упражнения для восстановления мышечной атрофии, и о том, как часто нужно будет проходить реабилитацию, чтобы достичь наилучших результатов.
Когда доктор заканчивает объяснять, он делает паузу и смотрит на меня с тем же сочувствием, которое я заметила в его взгляде, когда была в больнице.
— Если вы будете следовать всем рекомендациям по уходу, выполнять упражнения и соблюдать осторожность в течение как минимум ещё двух месяцев, вы можете рассмотреть возможность возвращения к танцам через год, — говорит он. Затем доктор делает паузу и продолжает: — Однако, если вы переутомите лодыжку или будете подвергать её слишком большой нагрузке в течение следующих шести-двенадцати месяцев, вы, возможно, больше не сможете танцевать.
Его голос звучит мягко, но уверенно. Я не ожидала услышать ничего подобного, но всё равно чувствую, как у меня сжимается горло, а на глаза наворачиваются слезы. Через год. К тому времени я уже начну с самых низов в компании. Я не сомневаюсь, что Винсент найдёт для меня место, но оно будет далеко от прежней должности. И я никогда больше не возглавлю компанию.
Я прикусываю губу.
— Спасибо, — наконец выдавливаю я. — Я запишусь на приём в реабилитационный центр, как только вернусь домой.
Врач оформляет все необходимые бумаги и даёт мне последние указания. Затем, впервые за несколько недель, я выхожу из смотровой без костылей. Роуэн стоит рядом, готовый подхватить меня или помочь, если понадобится, но я выхожу и спускаюсь к ожидающей меня машине самостоятельно. Он открывает передо мной дверь, и я едва успеваю проскользнуть внутрь, прежде чем слёзы начинают катиться по моим щекам.
— Девочка, — в голосе Роуэна звучит неподдельное сочувствие, когда он садится рядом со мной. И почему-то это лишь усиливает мои рыдания. — Женевьева, давай, я отвезу тебя домой...
Его речь прерывает громкий гудок автомобиля позади нас. Роуэн высовывается из окна и кричит в ответ водителю:
— Иди на хуй!
— Роуэн! — Восклицаю я, прижимая руку ко рту, и сквозь слёзы прорывается смешок. — Давай просто уедем.
Он садится обратно на водительское сиденье, с тревогой глядя на меня.
— Мы можем сидеть здесь столько, сколько нужно, сладкая. Все остальные могут подождать.
Я с трудом сглатываю, стараясь сдержать слёзы, когда встречаюсь с его взглядом.
— Я чувствую, что... — Я прикусываю губу, размышляя, стоит ли мне говорить то, что я думаю. Стоит ли мне быть настолько уязвимой перед ним? Разве я не должна закрыться от него сейчас сильнее, чем когда-либо?
Но он просто смотрит на меня, терпеливо ожидая, когда я закончу то, что собиралась сказать. Я медленно, прерывисто выдыхаю.
— Я чувствую, что должна просто радоваться тому, что, возможно, снова смогу танцевать. Например, если мне это действительно понравится, я буду счастлива, независимо от того, стану ли я примой или нет, пока я танцую. Но всё, о чем я могу думать, это то, что было бы ужасно видеть, как кто-то другой достигает того, что было у меня, и всегда чувствовать, знать, что я никогда больше не буду
