Как будто он предает память о Климе своим напускным спокойствием.
— Ты не особо страдаешь, — вырывается у меня, и тут же ненавижу себя за эти слова.
Мурад тяжело вздыхает, проводя рукой по лицу.
— Яна… я привык к потерям. Слишком привык. Но это не значит, что мне не больно. Просто я научился с этим жить. И мне жаль, что не могу дать тебе больше сейчас. Но я наверстаю. Увезу тебя отсюда. На острова. Там солнце, море, покой. Тебе это нужно. И… — его взгляд опускается на мой живот, — ему.
Я смотрю на Мурада. На моего любимого мужчину. На того, кто остался и держит меня на плаву. Впервые за всю эту бесконечную неделю во мне шевелится что-то, отдаленно напоминающее надежду.
Поездка? Или бегство? Шанс начать дышать снова.
— Хорошо, — соглашаюсь я. — Поедем.
Вечером мы лежим в его постели. Я в одной из огромных футболок Мурада, он в спортивных штатах. Его большая рука лежит на моем животе.
Никакого секса. Никаких страстей. Только тепло.
Тепло двух потерянных душ, нашедших друг в друге причал в кромешном аду.
— Он бы одобрил, — вдруг тихо говорит Мурад в темноте. — Знаешь? Одобрил бы нашего малыша. Был бы чертовски счастлив.
Слеза, первая за много дней, горячая и соленая, скатывается по щеке и впитывается в ткань его футболки. Прижимаюсь к его груди, слушая ровный стук сердца.
— Я знаю, — шепчу я. — Знаю.
И засыпаю. С мыслью, что завтра, возможно, будет не так больно…
Глава 72
Яна
Утро. Солнечный свет режет глаза, будто хочет добить то, что не смогли сделать огонь и боль.
Сижу на краю кровати в той самой просторной спальне Мурада и пытаюсь надеть носок. Просто носок.
Но пальцы не слушаются, дрожат, и одежда выскальзывает из рук. Меня накрывает.
Словно прорывает плотину. Сначала просто тихая дрожь, а потом рыдания. Громкие, надрывные, выворачивающие наизнанку.
Слезы текут ручьями, соленые и горькие. Их так много! Кажется, я плачу за всю ту неделю, что провела в ледяном оцепенении.
— Янка. Эй, родная.
Мурад тут как тут. Его сильные руки обнимают меня, прижимают к груди. Я упираюсь лбом в его плечо, чувствуя тепло кожи сквозь тонкую ткань рубашки.
— Всё, моя девочка, всё выплесни, — его голос, тихий, хриплый. — Держать в себе — только хуже.
Но я не просто плачу. Во мне просыпается что-то дикое, темное, яростное. Ярость, что копилась все эти дни, и теперь ей нужен выход.
— НЕТ! — кричу и с силой отталкиваю Мурада. — НЕТ!
Отшатываюсь. Рукой сметаю хрустальную вазу с тумбочки. Она с грохотом разбивается о паркет, осколки летят во все стороны. Следом книги, рамка с фотографией. Я переворачиваю журнальный столик.
— ЯНА! — Мурад пытается поймать меня, но я изворотлива, как дикий зверь в ловушке. Бью его кулаками по груди, по плечам. — Успокойся!
— ОТСТАНЬ! ОТСТАНЬ ОТ МЕНЯ! — кричу, и в голосе слышен визг, полный непереносимой боли. Горцев пытается перехватить мои руки, я впиваюсь зубами в его запястье. Чувствую вкус крови, слышу сдавленный стон. Но Мурад не отпускает. Терпит. Просто держит меня, принимая на себя весь ураган.
Постепенно силы покидают меня. Ноги подкашиваются, и я обмякаю в сильных объятиях, снова рыдая, но теперь уже тихо, безнадежно. Боль, настоящая, живая, пришла на смену онемению. Словно закончилась та самая душевная анестезия, и теперь все нервы оголены.
— Всё, детка, всё, — Мурад опускается на пол вместе со мной, усаживает меня к себе на колени, как ребенка, и укачивает. — Так и надо. Так и надо. Скорбь — это нормально. Боль — это нормально. Терять любимых невыносимо. Я знаю.
Он одной рукой достает телефон, набирает номер.
— Алло? Да, всё в порядке. Скажите, какое успокоительное можно на раннем сроке? Нет, не для сна. Просто… чтобы немного успокоить эмоции. — Он слушает, кивает. — Понял. Спасибо.
Вешает трубку и смотрит на меня. Его запястье в крови, на щеке красный след от моих ногтей.
— Прости, — выдыхаю, чувствуя жгучий стыд. — Я не хотела.
— Ничего, милая, — Мурад проводит большим пальцем по моей мокрой щеке. — Меня и не так били. Главное, что ты вернулась ко мне.
Когда более-менее прихожу в себя, мы спускаемся вниз. Мурад ведет меня под руку, будто я хрустальная. И тут к парадной подъезжает служебная машина. Из нее выходят двое в строгих костюмах. Следователи.
— Госпожа Чикина? Мурад Демидович? Хотели бы задать несколько вопросов по делу Клима Волкова.
Что-то внутри меня снова закипает. Но теперь это не слепая ярость, а холодный гнев.
— По какому делу? — мой голос звенит, как лезвие. — По делу, которое вы благополучно просрали? Которое спустили на тормозах? Его избили ваши люди в СИЗО! Передали в руки тому ублюдку! Вы думаете, я не знаю?! Вы все виноваты в его смерти!
Один из следователей, молодой и наглый, пытается что-то сказать.
— Гражданка, успокойтесь, мы…
— ВОН! — я делаю шаг вперед и, кажется, готова сама его ударить. Мурад мягко, но твердо держит меня за локоть. — Чтобы духу вашего тут не было! Лучше бы настоящих преступников искали, а не по могилам чужим топтались! ПОНЯЛИ?
Они отступают под моим взглядом, бормоча что-то невнятное, и ретируются к своей машине.
Мурад молча смотрит на меня, и в его глазах я читаю странную смесь усталости и… гордости?
— Ну что, поехали? — говорит, беря наши чемоданы.
Дорога до аэропорта словно размытое пятно. Меня снова душат слезы, тихие, безнадежные. Не помню, как мы прошли контроль и поднялись на борт частного джета. Все вокруг словно кошмар, которому нет конца.
Единственное, что согревает изнутри — мысль о малыше. О той крошечной частичке Клима, что осталась в моем теле. Единственное, что связывает меня с ним.
Мурад заботливо усаживает меня в мягкое кожаное кресло, укрывает пледом. Его молчаливая забота, его терпение… И вдруг меня пронзает острое, режущее чувство вины.
Я так погрузилась в свое горе, так эгоистично требовала поддержки, что совсем забыла о нем. О Мураде. Он ведь тоже потерял друга, брата.
А я? Я лишь брала, ничего не давая взамен. Он одинок. Его отец предал, мир рухнул еще до моего появления.
— Мурад… — голос предательски дрожит. Я поворачиваюсь к нему, беру большую руку в свою. — Прости меня. Пожалуйста, прости. Я была ужасной эгоисткой. Я… я забыла о твоей боли. Ты же тоже… ты тоже его любил. А я только брала и ничего не отдавала.
Он смотрит на меня, и усталый взгляд карих глаз смягчается. Мурад подносит мою руку к своим губам, целует
