всегда есть возможность сказать: «Моя история закончится не так»». Я вспомнила об этом, когда он схватил меня за горло, и решила, что моя история закончится не так. Поэтому я дала ему отпор. И мне удалось сбежать. А теперь он в тюрьме и больше не сможет причинить мне вред. Так что, думаю, у меня нет вопросов. Наверное, я просто хотела сказать… вы спасли мне жизнь, Виктория. Вы буквально спасли мне жизнь.
У меня перехватывает дыхание. Большой невидимый кулак сжимает мою трахею. Спустя долгое мгновение я выдавливаю из себя: — Как вас зовут, милая?
Женщина отвечает: — Дженнифер.
Я смотрю на аудиторию. С небольшой заминкой в голосе я говорю: — Давайте все вместе поаплодируем Дженнифер за то, что она такая чертовски крутая.
Рев, который вырывается из толпы, не похож ни на что, что я слышала раньше. Это звучит как рок-концерт. Дженнифер краснеет и опускает глаза. Прежде чем она успевает сесть, я спрыгиваю со сцены и заключаю ее в медвежьи объятия.
Толпа становится все более неистовой. Внезапно вокруг нас оказывается десять женщин, потом двадцать, потом, кто знает, сколько еще, и все они обнимаются, хлопают в ладоши и кричат, похлопывая меня по спине, плечам, моим волосам. Мы с Дженнифер отрываемся друг от друга, улыбаясь друг другу. Она говорит, что я ее героиня, я говорю, что она моя, а потом мне приходится убегать, потому что у меня наворачиваются слезы на глаза, и я лучше сделаю колоноскопию без анестезии, чем буду плакать на людях.
Я машу толпе на прощание, прежде чем исчезнуть со сцены, где натыкаюсь прямо на твердую неподвижную фигуру, которая оказывается Паркером.
Он хватает меня за плечи. Я моргаю и смотрю на него. Увидев выражение моего лица, он смягчается.
— Ты ведь просто большой зефир под всей этой титановой броней, не так ли? — Он прижимает меня к груди, и я зарываюсь лицом в его пальто.
— Не заставляй меня говорить тебе, чтобы ты шел к черту.
Паркер смеется. Он обнимает меня и прижимается носом к моему уху.
— Мне было бы все равно, если бы ты это сказала. Нет ничего лучше женщины с блестящим умом и грязным ротиком.
— Не забывай о том, что кошечке требуется особый уход.
Он прижимается губами к пульсирующей жилке на моем виске. По изгибу его губ я чувствую, что Паркер улыбается.
— Как я мог забыть? Все последние сорок восемь часов я мог думать только о этом.
Чувствуя облегчение от того, что мы шутим, я поднимаю на него взгляд, приподнимая бровь, и притворяюсь, что хмурюсь.
— Вижу, ты мыслишь шаблонно.
— Это моя лучшая черта. А еще я достаточно умен, чтобы вынести мусор до того, как это сделает Фабио.
Я ничего не могу поделать с тем, как подергиваются мои губы, потому что я пытаюсь не улыбаться.
— Вот почему мужчинам запрещено посещать мои семинары — теперь ты знаешь все наши секреты!
По его лицу пробегает вспышка эмоций, которая тут же исчезает.
— Не все.
После этого я снова начинаю сильно нервничать из-за того загадочного «месте без секретов», о котором он упоминал ранее.
Паркер замечает перемену в моем лице и прикладывает палец к моим губам.
— Я сказал, что это будет сюрприз, не так ли?
Я киваю. Удовлетворенный, он тоже кивает.
— Так оно и есть. Ты собрала сумку?
Я снова киваю. Он опускает руку мне на плечо и сжимает его.
— Хорошо. Готова к своему первому сюрпризу?
Прищурившись, я спрашиваю: — Сколько именно их будет?
Его улыбка раздражающе самодовольна.
— Это сюрприз.
Я уже готова была встать в позу и потребовать объяснений, но тут кто-то окликнул меня по имени. Обернувшись, я вижу, как Табби, хмуро шагает ко мне, сжимая в руке стопку бумаги. Она видит Паркера и замедляет шаг, но затем лучезарно улыбается и продолжает идти к нам, как ни в чем не бывало.
Но я слишком хорошо ее знаю. Та улыбка, которой она одаривает Паркера, такая же настоящая, как сиськи Кардашьян.
Что-то случилось.
Табби устремляет на Паркера пронзительный зеленый взгляд и коротко говорит: — Привет.
Я представляю их друг другу.
— Паркер, это моя ассистентка Табита. Табби, Паркер.
Паркер с недоумением смотрит на сегодняшний наряд Табби, представляющий собой смесь героинового шика и елизаветинской готики: черное мини с рюшами, черные чулки, порванные на коленях, черные ботильоны на шестидюймовых шпильках, мужская белая майка без рукавов и огромный массивный черный крест на четках, который, как я знаю, она носит по иронии судьбы, потому что на самом деле она атеистка.
— Приятно познакомиться.
Фальшивая улыбка Табби становится натянутой.
— Мне тоже. Могу я одолжить ее на минутку?
— Конечно. — Паркер любезно наклоняет голову. — Я подожду тебя в вестибюле. — Он целует меня в щеку, а потом поворачивается и уходит.
В его походке есть определенная развязность, удовлетворение, как будто он охотник на крупную дичь, который только что подстрелил слона.
Табби тоже это замечает. Глядя ему вслед, она бормочет: — Мне это не нравится, Виктория. Этот уик-энд в «месте без секретов». — Она качает головой. — Я думаю, тебе следует всё отменить и прекратить всю эту затею с местью. Особенно после этого.
Она шлепает меня по руке стопкой бумаги. Я беру ее у нее, разворачиваю страницы и в замешательстве смотрю на нее. Страницы покрыты тарабарщиной, рядами случайных чисел и символов, которые так же не поддаются расшифровке, как иероглифы.
— Похоже, твой компьютер вытошнило. Что это?
Табби пронзает меня взглядом, полным такого опасения, что у меня кровь стынет в жилах.
— Свидетельство того, что кто-то подобрался слишком близко к дому.
— В смысле?
— Это значит, что лиса пытается забраться в курятник. — Она дергает подбородком в сторону распечатки в моей руке. — Это доказательство того, что кто-то пытается взломать нашу систему.
Мое сердце делает сальто. Страшась ответа, я спрашиваю: — Они вошли?
Табби смотрит на меня с глубокой обидой, как будто меня только что стошнило в одну из ее сумочек Hello Kitty.
— Конечно, нет! Но это какая-то высокоуровневая хрень, Виктория. Это червь-руткит для ядра, который может обойти программное обеспечение для обнаружения вторжений и, по сути, захватить всю систему и подчинить ее себе.
Когда я медленно моргаю, она вздыхает.
— Твой компьютер находился бы под контролем кого-то другого. Они могли бы шпионить за тобой, видеть всё, что ты делаешь, и ты бы никогда не узнала об этом.
Я ахаю.
Табби говорит: — Вот именно. Это плохо. А еще забавно то, что я
