стиранные.
Но мне отчего-то приятно смотреть и слушать, как он визжит, когда с него буквально срывают одежду. Оставляют лишь семейные трусы да белую майку, давно потерявшую свежесть.
Надо заметить, у Азимова имеется отвратительное брюхо, которое он умело скрывал под костюмом.
— В-в-вы з-з-заморозить меня хотите? — чуть не плачет он. — Убить? Вам это с-с-с рук не с-с-сойдет…
— Что ты глупости говоришь, — пожимаю плечами. — Мы не какие-то там убийцы. Мы честные и справедливые люди, око за око, торт за торт…
Я щелкаю пальцами, и ребята достают из коробки зеленый торт-мороженое. Тот самый, над которым трудилась Ульяна в тот злосчастный день. Он ведь так и остался лежать в морозилке, никем не тронутый.
Надо сказать, при виде этого легендарного угощения у Азимова расширяются глаза.
Достаю ложку, подхожу, тычу в него ею.
Он с опаской берет и замирает с шокированным видом.
— И без того холодно… — лепечет.
— Жри, сука, — цежу сквозь зубы. — Ты ж хотел торт-мороженое. Жену мою из-за него с выходного сдернул. Теперь жри, не пропадать же добру. А не начнешь жрать, я тебя в этот торт мордой…
Угроза действует.
Азимов неуклюже пытается отколупнуть от замороженного торта кусочек, сует в рот, при этом стучит зубами по ложке. Холодно, наверное, касатику. А еще изнутри мороженое теперь холодит.
— Еще жри! — Нависаю над ним. — Ты половину у меня сейчас сожрешь…
— Я так окочурюсь! В нем же пять килограммов, — жалобно стонет директор.
— Ага, — киваю с довольной миной.
Нисколько его не жалко.
Мы долго наслаждаемся его мучениями. Доводим пузана до слез, и не по одному разу.
Его истерика выглядит жалко и по-бабьи. Но я хочу, чтобы он все досконально прочувствовал.
Насмотревшись на рыдающего, обмазанного зеленым мороженым Азимова, я тычу вправо.
— А теперь добро пожаловать в авто, господин директор.
Показываю на черный седан, стоящий на платформе под прессом.
— З-з-зачем? — Глаза Азимова делаются огромными. — За что? Я же ничего…
— Вот-вот. — киваю. — Как только созреешь рассказать на камеру, за что мы тебя тут прессуем, сразу выпустим!
— Пшел! — рычит на него охранник Дживаняна.
И заталкивает в машину.
Ох и страшно это, наверное, сидеть в тачке, которую сейчас превратят в блин…
Глава 47. К жене
Мигран
Пока еду обратно в больницу, в голове все крутятся признания Азимова:
«Или мне, или никому! Меня так отец учил. Баба должна знать свое место!»
Он и вправду запланировал убийство Ульяны на тот злосчастный вечер.
Планировал сильно заранее — на случай, если она не согласится быть с ним. Врезал замок в морозилку, сломал механизм аварийного открывания. Настроил всех так, будто это для пользы дела. Даже стейки и то сам воровал, сука. Чтобы повод был врезать замок…
Что у человека в голове? Не имею ни малейшего понятия.
Дальше дело было так: он отправил всех из кухни, подготовил подкупленных свидетелей. Словом, проделал огромную работу.
Специально заказал Ульяне такой торт, чтобы она нервничала и бегала в морозилку проверять, застыл ли заказ. Чтобы всегда была отмазка — я понятия не имел, что она там, это все трагическая случайность!
Самое смешное, ему поверили бы.
Не я, конечно, но другие люди.
Не появись я в тот вечер на кухне, ему удалось бы обстряпать дело и, возможно, даже не присесть за это на полжизни. Будь я каким-нибудь обыкновенным водилой или разнорабочим, в общем, человеком, не имеющим вес, сто процентов так и случилось бы. А после он продолжил бы искать свою идеальную женщину, попутно убивая всех неподходящих.
Но самым диким из его признаний было даже не это.
Когда мы закончили съемку его рассказа про Ульяну, Азимов вдруг спросил:
— Про остальных тоже рассказывать?
Тут-то мы с Дживаняном знатно охренели.
Ульяна была даже не третьей жертвой Азимова, которой не посчастливилось привлечь его внимание.
Последнюю он сбросил с высоты вниз, предпоследнюю утопил на яхте в Турции, а самую первую свою жертву отмудохал с отцом до смерти и свалил вину на родителя. Каково, а?
Словом, мы с Ульяной еще легко отделались.
Азимов умен как черт и изворотлив, словно осьминог. Но он не учел одну вещь — силу нашей группы поддержки, а именно семьи. У самого-то семьи нет, вот и не сообразил, что мою не так просто будет нейтрализовать.
Слава богу, что это так.
Семья для меня — все. Это единственное, ради чего стоит жить и работать.
Свою семью я теперь пуще прежнего беречь буду. Родителей, детей, а главное — жену.
Азимову же прямая дорога в тюрьму или психушку. Пусть с ним органы разбираются. Доказательной базы у них теперь прессом, благодаря нам. Обвиняемый тоже в наличии — мы ведь аккуратнейшим образом снова доставили его в полицию. Перед этим даже дали ему возможность выкупаться и переодеться, чтобы скрыть следы всего того, что происходило на свалке.
После всех признаний на камеру бывший директор Ульяны больше не вякал про свою невиновность. Наоборот хотел к ментам, что немало нас удивило.
Приезжаю в больницу, полный знаний, которые не очень-то хочется рассказывать Ульяне. Ведь это далеко не приятная вещь — докладывать жене, что она работала с настоящим маньяком, который в кабинете расставлял фотографии жертв.
Однако что-то рассказать все равно придется. Я ведь обещал Уле, что все возьму под жесткий контроль.
Мысленно прокручиваю в голове, что стоит сказать жене, а что оставить за кадром.
И…
Когда приезжаю в клинику, неожиданно обнаруживаю, что рассказывать-то некому.
Пра-а-авильно…
Зачем меня дожидаться?
Зачем ей нужен муж?
Кто я ей вообще?
Мы с ней не раз и не два говорили, пока Ульяна лежала в клинике. Но то все были бытовые разговоры — как она себя чувствует, какую еду хочет, что ей привезти в больницу. Я все исправно привозил, сидел с ней, в мечтах строил планы на будущее.
О главном не говорили, да.
Я молчал, потому что хотел сделать предложение венчаться дома, а Уля… Просто не говорила, и все. Я не знаю, почему.
Но то признание в любви в морозильной камере до сих пор звучит в голове. Зачем оно было? И было ли вообще? Может, причудилось мне?
Честное слово, уже хочется биться головой об стенку!
Лишь позже замечаю в одном из мессенджеров сообщение от Ульяны: «Уехала домой, приезжай».
Для чего? Она в очередной раз хочет меня послать?
Честно, был бы бабой, уже разрыдался бы. Потому что ну сколько можно уже? Но я мужик, мужикам слезы лить не пристало.
Нещадно запихиваю
