Измена. По нотам любви - Мари Соль

— Да, это я понял, — он трёт подбородок, — А в целом? Чем планируете дальше заниматься?

Я пожимаю плечами:

— Понятия не имею. Наверное, буду свадьбы снимать. Вернусь, так сказать, к истокам. Ведь я же фотограф.

— Угу, — изрекает Кирилл, — А примкнуть к «ПитерКО» не желаете?

Девчонка внутри меня в этот момент порывается встать и воскликнуть: «О, да! Я так рада! Спасибо! Спасибо!». Но я отвечаю спокойно:

— Это предложение?

Кирилл, поджав губы, кивает.

— Ну что же, тогда я его рассмотрю, — говорю с преувеличенно серьёзным выражением лица.

Он усмехается:

— Ульяна! Я буду очень рад, если вы согласитесь. Такие люди, как вы, нам нужны.

— Какие такие? — смеюсь я.

— С фантазией, — он, подмигнув, подаётся вперёд. И наши локти слегка прикасаются, — А почему вы расстроены так? Из-за увольнения?

Я машу головой:

— Нет. Просто… Всё навалилось! Знаете, какая-то чёрная полоса в жизни. Думаешь, хуже уже не бывает. А оно всё хуже и хуже! И так с каждым днём.

— Ну, за чёрной полосой всегда следует белая, — произносит Кирилл Куликов и толкает меня своим локтем.

— А вы оптимист! — улыбаюсь устало.

— Да и вы оптимистка, — решает напомнить, — Просто даже у оптимистов иногда бывают причины для слёз.

Я вздыхаю:

— Бывают.

— Я вот плакал в своей жизни дважды, — неожиданно делится он, — Первый раз, в седьмом классе, когда меня бросила девушка.

Я встречаю его откровения робкой улыбкой.

— Второй! — продолжает Кирилл, — Когда умер отец.

— О, мне так жаль! — соболезную.

— Да, — усмехается он, — Рыдал, как ребёнок! Хотя мне на тот момент было почти тридцать лет.

Я пытаюсь представить, как плачет Кирилл. Как он снимает очки и трёт веки упругими пальцами. Широкой ладонью заслоняет лицо и трясётся от горя.

— Ну, вот. Я расстроил вас только, — с досадой говорит он, — Придётся исправить ситуацию.

— Как? — поднимаю я брови.

— Ну, — тихо шепчет он, — Есть у меня один метод. Отвернитесь.

— Что? — недоумевающее смотрю на него.

— Отвернитесь-отвернитесь! Всего на секунду, — демонстрирует он всю серьёзность намерений. Знать бы ещё, что последует дальше?

Тем не менее, я выполняю. В конце концов, он — мой будущий босс. И пора бы уже привыкать подчиняться.

— Смотгите! — коверкая буквы, командует он.

Я, повернувшись к нему, замираю. Ведь это уже не Кирилл Куликов. Взрослый мужчина, владелец рекламной компании. Это — мальчишка! Состроивший рожу. Держащий свои, без того лопоухие уши пальцами и тянущий в разные стороны, как лопухи. Под нижнюю губу он засунул язык, отчего та стала больше в два раза. А зрачки смотрят в нос. И всё вместе являет собой нечто среднее между макакой и страусом. Хотя, нет! На страуса он не похож.

Я не могу сдержать смех. Улыбаюсь во все тридцать два! И Кирилл выдыхает, отпустив наконец свои уши. Те не сразу возвращаются на место. И я продолжаю смеяться, зажав рот рукой.

— Начальники так не ведут себя, правда? — смущается он, закрывает ладонью глаза, — Но я добился своего! Вы улыбнулись.

Отсмеявшись, бросаю:

— Спасибо, Кирилл! Или мне теперь звать вас Кирилл Павлович?

— О, нет! Пожалуйста, только не это! — умоляюще хмурит он брови. Очки опускает со лба на глаза, — Я ж не старый! Успею ещё.

На столе органайзеры, низкий стакан и бутылка с водой. Видимо, с прошлых переговоров остались. Я тянусь к ней, глотнуть:

— Помните, вы говорили про возраст Христа?

Кирилл оживляется:

— Помню.

— Я думала, что моё решение уже принято. Но вот сейчас мне предстоит принять одно очень важное. И я правда не знаю, как мне поступить, — от воды стало легче. Но только в желудке. На сердце всё также болезненно и тяжело.

— Я так понимаю, что это не касается вашего увольнения? — щурит глаза Куликов.

Я мотаю головой:

— Нет, это личное. Очень.

— Тогда, — он серьёзнеет, — Могу лишь сказать, что никто не подскажет ответы. Вы сами должны осознать.

— Только как? — я сжимаю бутылку, опять приникаю к прозрачному горлышку.

— Слушайте только себя. И никого кроме. Люди начнут убеждать вас, кто в чём. А вы слушайте только себя, своё сердце, — жестикулирует Кирилл. Прижимает ладонь и стучит по груди.

— А если сердце молчит? — усмехаюсь.

— Ну, тогда ждите знак. Он непременно последует.

— Знак? — я смотрю на него, — Вы серьёзно? Я думала, женщины верят в подобное. А мужчины не так суеверны.

— О! Мужчины куда суевернее женщин! Поверьте мне, — тихо смеётся Кирилл, — Знали бы вы, как они ведут себя, когда открывают бизнес?

— Да что вы? — склоняю лицо в любопытстве узнать.

Кирилл, повернувшись ко мне и закинув одну ногу на другую, принимается с жаром рассказывать:

— Вот был у меня один знакомый в Питере. Так он, представляете, прежде, чем бизнес открыть, огорошил. Говорит — мне, мол, нужен петух! Исключительно чёрный.

— Зачем? — хмурюсь я.

— Как зачем? — вдохновлённый моим интересом, продолжает Кирилл, — Для ритуала! Кровь чёрного петуха нужна, чтобы бизнес шёл в гору.

— О, боже! Серьёзно? — шепчу я, не веря.

— А как же! — стучит Куликов по столу.

— И? Нашёл? — поднимаю я брови.

— Нашёл, — усмехается он, — Только вот, петушок не помог. Разорился. Конкуренты, видать, петуха пожирнее нарыли!

Мы смеёмся на пару. Ну, надо же! Я и не знала.

А истории льются и льются. Кирилл неожиданно делится тем, как работал ещё на заре. Как начинал, разнося по подъездам листовки. Как внедрял свои новшества в бизнес. Как стал управлять.

— Я же надеюсь, что вы не из этих? — я вращаю глазами, — Чернокнижников?

— Неет! — тянет он, — Ни одного петуха в процессе моей деятельности не пострадало.

— Фуф! — выдыхаю.

За окнами меркнет ещё один день. Приближая нас к ночи. Давая понять, что беседа окончена. И пора бы идти по домам. Но не хочется! Мне так уютно, смешно и спокойно! Возможно, впервые за многие дни, я не думаю, ни об Артуре, с его бесконечным обманом. Ни об аборте, который на днях предстоит совершить. Ни о Марке, парфюмом которого пахнет волнистая прядь моих русых волос.

Глава 39

Маме я всё рассказала. Как есть! Всё, что помню. Что знаю. Как, после визита в Артурову студию, оказалась у Тисмана дома. Как плакала, как порывалась уйти. Только он не позволил! Отпоил меня чаем, утешил.

Потом, как я выпила лишку. Учтя, что мне даже глоток алкоголя вредит.

— Я сама виновата, наверное, — снова вздыхаю.

Голова моя лежит у мамы на коленях. Как в детстве! И она не спеша гладит меня по волосам:

— Ну, что ты, мой маленький! Даже не вздумай винить себя, слышишь?

Реакция мамы была предсказуема. Шок. Злость. Обида. И