вот от этой фразы по моей коже пробегает такой разряд электричества, что все остатки праведного гнева мгновенно вытесняются чем-то первобытным и горячим.
– Да неужели, – выдыхаю я, идя на риск, провоцируя его, ставя всё на зеро. – А я-то думала, ты у нас в святые записался...
Наверное, это и становится той самой последней каплей, которая срывает предохранители.
В следующую секунду мир совершает кувырок. Гордей двигается с такой молниеносной скоростью, что я успеваю только судорожно вдохнуть. Ноутбук с глухим стуком летит на столик. Меня буквально сносит вглубь дивана мощным, горячим порывом. Его ладони врезаются в обивку по обе стороны от моей головы. Он нависает надо мной огромный, напряженный, как натянутая тетива, и я вижу в его зрачках такое неприкрытое, яростное желание, от которого перехватывает дыхание.
– Ты издеваешься надо мной? – выдыхает он хрипло, обжигая мои губы своим дыханием. – Ты хоть на долю секунды представляешь, что я чувствовал все эти недели? Как я с ума сходил, пытаясь держать себя в руках?
Он целует меня. Не тот осторожный поцелуй, к которому я привыкла. Это как лавина. Жадный, жесткий, почти отчаянный захват человека, который долго голодал. Без прелюдий, без учтивости, без осторожности.
У меня внутри всё взрывается сверхновой. Я вцепляюсь пальцами в его плечи, комкаю рубашку, зарываюсь руками в его волосы. Я хочу почувствовать каждую линию его тела, убедиться, что стена рухнула.
Отвечаю ему с той же безумной жадностью, вкладывая в этот поцелуй всю свою тоску, весь страх и всю ту любовь, которая, оказывается, только и ждала этого момента, чтобы выйти на свет.
Гордей отрывается на мгновение, чтобы глотнуть воздуха, и утыкается лбом в мой висок. Его дыхание рваное, неровное.
– Я не «не хотел» тебя, маленькая моя, – шепчет он, и в его голосе столько неприкрытой, мучительной честности, что меня прошибает до самых кончиков пальцев. – Я, мать твою, до смерти боялся тебе навредить. Боялся сорваться, не рассчитать… Боялся, что если тебе станет плохо из-за моей несдержанности, я себе этого до конца жизни не прощу.
Я закрываю глаза, чувствуя, как по щеке скатывается единственная слеза. Слеза облегчения.
Вот и всё. Вот и ответ.
Не равнодушие, не угасание чувств. Страх. Глубокий, мужской, парализующий страх за женщину, которая стала смыслом его жизни.
Это было самое странное, самое нелепое и в то же время самое пронзительное признание в любви, которое я когда-либо слышала. Он отказывался от меня, лишь бы сохранить меня живой. И в этой его жертвенной грубости было больше нежности, чем во всех цветах мира.
***
Я с самого утра на нервах так, будто не Лёву в первый класс собираю, а сама иду сдавать какой-то главный экзамен в жизни.
Хотя, если честно, так оно и есть.
Потому что первый класс — это уже не садик, а какой-то совсем другой рубеж. Официальный. Серьёзный. Почти пугающий. Словно кто-то невидимый ставит печать: всё, ваш малыш уже не малыш. Следующий этап. Добро пожаловать.
На кухне с шести утра творится бедлам. Я сто раз проверяю рубашку, жилетку, брюки, сменку, букет, потом ещё раз букет, потому что мне кажется, что он какой-то не праздничный, а потом сама же одёргиваю себя: господи, Варя, ребёнок идёт в школу, а не на вручение Нобелевки.
Лёва, вопреки всем законам природы, проснулся раньше будильника.
И не просто проснулся, а вылетел из комнаты уже одетый в майку и трусы, с торчащими во все стороны волосами и криком:
– Мам! Сегодня школа!
Будто я могла забыть.
Гордей появляется на кухне через минуту. Уже выбритый, в рубашке, с мокрыми после душа волосами и выражением лица человека, который решил контролировать всё и всех, но уже заранее понимает, что без бардака не обойдётся.
Он вообще с этой школой переживает, кажется, не меньше моего. Хотя, конечно, делает вид, что спокоен и всё идет по плану.
– Где галстук? – спрашивает с порога.
– На стуле.
– Не вижу.
– Потому что ты смотришь на стол, а не на стул.
– На стуле пиджак.
– Под пиджаком.
Он приподнимает пиджак, действительно находит галстук и бурчит что-то себе под нос. Я даже не вслушиваюсь. Мне сейчас не до его утренней мужской трагедии под названием вещи лежат не там где он привык.
Лёва крутится рядом, уже в брюках и рубашке, и выглядит так, что хочется одновременно плакать и смеяться. Маленький, серьёзный.
Но при этом всё равно мой мальчик. Наш.
– Стой смирно, – командует Гордей, ловя его за плечи и пытаясь застегнуть воротник.
Я же на секунду просто зависаю, глядя на них.
Гордей большой, сильный, сосредоточенный до смешного, с серьёзным лицом поправляющий крошечный школьный жилет на сыне.
Лёва такой важный, чуть надутый, но сияющий изнутри.
И я между ними, с заколками в зубах и слезами на подходе, потому что слишком уж всё это… правильно.
Когда мы наконец выходим из дома, вспоминаю:
– Подождите! Фото. Сделаем фото у дома.
– Мы уже опаздываем, – тут же бурчит Гордей.
– Не опаздываем, – отрезаю. – В первый класс без фото у дома никто не идёт. Это закон.
И Гордей сдаётся.
– Ладно. Быстро.
Быстро, конечно, не выходит.
Потому что Лёва сначала стоит слишком серьёзный. Потом слишком довольный. Потом просит снять его только одного, как школьника. Потом с мамой. Потом с папой.
В итоге у меня в телефоне двадцать восемь одинаковых кадров, на которых мы выглядим так, будто снимаемся для рекламы. Но я всё равно счастлива. До дрожи.
Школа встречает нас музыкой, шариками, толпой родителей и этим особенным праздничным хаосом, в котором все одновременно гордые, нервные и чуть потерянные.
Девочки с бантами, мальчики в пиджаках, букеты, взволнованные учителя, мамы с влажными глазами, папы с руками в карманах и лицами «ну да, обычный день», хотя у самих подбородок напряжён.
Лёва сначала жмётся ко мне, потом к Гордею, потом вдруг резко расправляет плечи и идет к своим.
Линейка идёт как в тумане. Или это я просто всё вижу сквозь слёзы, которые приходится постоянно сдерживать.
Гордей стоит рядом и молчит почти всё время. Только один раз наклоняется и тихо говорит:
– Не реви.
– Я не реву, – шепчу возмущённо, даже не пытаясь вытереть слёзы.
– Ага...
– Отстань.
Он едва заметно усмехается. Но сам смотрит на Лёву так, что у меня внутри всё теплеет.
С той самой
