обхватывает ладонями мое лицо. Хмурясь, в глаза заглядывает, – давай больше без тайн?
– Обещаю. Больше никаких тайн.
– Точно?
– Точно–точно, – целую стрекозу в нос, чтобы точно не сомневалась.
– Тогда ответь мне на пару вопросов.
Прокручиваю в голове о чем может Настена спросить. Вроде других косяков нет, если только до нее. Так это было ДО нее, значит, не считается.
– Слушаю.
– Миша, ты знал, что Инна придет? Почему приехал с работы раньше и так вовремя?
– Охрана позвонила. Инка с полудня возле дома барражировала, ждала, когда вы гулять пойдете, а ребята ее заметили, доложили.
– Ты знал, что она придет? За ней следили?
Сказать правду или соврать? Признаться, что я, почти двухметровый детина – ревнивый дурак?
И все же я только что обещал ничего не скрывать.
– Следили за вами с Матвеем…
– Зачем?!
– Чтобы никто тебя у меня не посмел забрать, – глухо признаюсь и прячу лицо в ее волосы как провинившийся ребенок.
– Ты серьезно? – Настена выпутывает меня из своих волос, в глаза заглядывает. И улыбается – не верит. Через секунду становится серьезной: – Нам угрожает опасность? Это из–за проблем на фирме?
– Нет, Настена, – спешу успокоить свою девочку. – Вам с Матвеем ничего не угрожает, честно. Просто я тебя жутко люблю и ревную, особенно когда Серега о тебе спрашивает. Ну и появление Инны я не исключал, фотографию парням показал, чтобы в курсе были.
– Глупый мой, ревнивый Медведь, – выговаривает Настена, но по глазам вижу – довольная. – А я все голову ломала, откуда ты узнал про Инну. Думала, удачное совпадение, что ты рано приехал. Что за документ ты ей отдал?
– Копию решения суда о лишении ее материнских прав и запрете приближаться к нашему ребенку ближе пятисот метров. Так что больше не придет.
– Жалко ее.
– Не стоит жалеть, – со сталью в голосе останавливаю любимую. – Как вспомню где и как мой сын раньше жил… – закипаю, едва память подкидывает картинку той халупы, в которой даже едой не пахло, – убить ее готов. Ее счастье, что догадалась мне малыша оставить. Как подумаю что с ним могло быть… Понимаешь, Насть, меня тетя Наташа не бросила, когда мама умерла, одна растила, а тут мать родного сына на произвол судьбы… Без объяснений, без всего! Что мешало ей сообщить мне что рожать собралась? Не нужен был – зачем тянула столько лет? Бабку родную больную бросила…
Кулаки непроизвольно сжимаются. Не понимаю Инну и понимать не хочу. Курица безголовая.
Настена кладет свои ладошки на мои сжатые в кулак. Расслабляет, поглаживая, успокаивает.
– Зато теперь бабушка под присмотром, а главное – Матвей с нами. Наш.
– Наш.
Наш отдышался и снова бегает с котом наперегонки.
– Слышала – Матвей меня сегодня впервые папой назвал. Так неожиданно было. Даже не думал, что это будет так приятно.
– А меня мамой. И я тоже счастлива.
Тремся носами друг об друга.
– Еще вопросы будут?
– Будут. Мы сегодня утром с Матюшкой протирали пыль и…
– И?
– Нашли одну штуку…
Не понимаю о какой штуке идет речь. Вроде ничего неприличного дома не держу. То есть держу, но… Девайсы, какие есть, надежно спрятаны в чемоданчик с кодовым замком, а сам он глубоко в шкафу…
– М?
– Камера. Вон там.
Настена указывает точно на полку, где спрятана камера. Я уже давно о ней забыл, потому что ни к чему она ни здесь, ни в детской.
– Объяснишь? – опасные нотки появляются в голосе моей девочки.
– Это было еще при Олесе. Нет–нет, – поясняю быстро, замечая нехорошие всполохи в глазах невесты, – я не за ней подглядывал, точнее за ней, но только чтобы знать как она за Матвеем присматривает. Честно! И то я не ее увидел, а тебя! В тот вечер, когда ты первый раз осталась здесь ночевать…
– Ах ты!
С шипящим свистом, стиснув зубы, втягиваю в себя воздух, потому что только что острый локоток самки дикобраза воткнулся мне между ребер.
– Больно!
– А ты думал приятно будет? Ты подглядывал! Маньяк!
– Настя!
Рычу, потому что вот–вот сорвется Настена и тогда мне не поздоровится. Эта пигалица из меня продолжает вить веревки, приручать. Я с ней чувствую себя таким же плюшевым, как игрушечный медвежонок, с которым спит Матвей. Показушно грозно рычу, но быть плюшевым мне чертовски нравится.
И ничего умного не придумываю, кроме как впиться в ее сладкие губы своими. Она, распахнув глазищи, недовольно мычит, бьет меня кулачком по плечу, но мне ее удары что слону дробина.
Я маньяк? Пусть буду маньяк. И целую ее соответствующе – одержимо. Жестко, собственнически сминаю ее губы, врываюсь в рот языком. Удары меняются на поглаживания, недовольное мычание превращаются в стоны, глаза прикрыты дрожащими от желания ресницами. Льнет ко мне телом, моя кошечка, завелась девочка.
– Папа, папа, давай маму вместе будем облизывать! – взбирается на меня сын и язычком слюнявит Настину щеку с другой стороны.
Смеемся все вместе, отлипая друг от друга. Целуем Матвея с двух сторон. Каждый раз, когда сын произносит слово "папа", на сердце словно волшебный эликсир капает. Вот он – смысл жизни – бегает по квартире с любимым рыжим другом, хохочет, глазами огромными зелеными на мир с любопытством смотрит. И женщина любимая рядом, без которой жить, оказывается, не могу.
Глава финальная. Михаил
Глава финальная. Михаил
– На–стя! На–стя! – поддатые, орем хором под окнами роддома.
Нас тут много – я с сыном, Женька, Олеся, Серега со своей новой девушкой, Степан, Андрюха Третьяков с женой. Громкие, веселые.
– Ма–ма! – вместе с нами кричит Матвей.
Можно позвонить, попросить, чтобы выглянула или спустилась, но ведь так интереснее! Чтобы не только весь роддом слышал, улица, но и доча моя маленькая, вчера вечером рожденная. Слышала и знала, как громко радуется ее появлению на свет ее папка.
Настена говорит, дочка у нас маленькая. Крохотная как Дюймовочка. 3 килограмма 200 грамм всего, но заверяет, что это хороший вес и девочка абсолютно здорова.
Ну и правильно, девочки должны быть маленькими, хрупкими, нежными, как принцессы. Как моя Настена.
А за еще одним богатырем мы в следующий раз придем, годика через два.
Сын сидит у меня на руках, я крепко
