темную комнату, только два стула друг напротив друга с подсветкой позади каждого.
Груден сидел в одном. Люк в другом.
Мне пришлось прикрыть рот дрожащей рукой от того, как хорошо он выглядел. Его волосы были недавно подстрижены. Они были мягкими даже на вид. На нем была простая белая рубашка в светло-голубую клетку, из-за которой его кожа выглядела золотистой и здоровой. Ткань растянулась по швам на плечам, когда он заерзал на сиденье.
— Спасибо, что пригласил меня, — сказал он Джону.
— Я был немного удивлен, чувак. Обычно ты не звонишь мне, чтобы поболтать.
Взгляд Люка был наполовину гримасой, наполовину улыбкой.
— Да, извини за это. Мне не всегда везло с прессой.
— Как же так?
Он глубоко вздохнул, явно собираясь с духом, прежде чем заговорить. По тому, как сжались его челюсти, я могла видеть, насколько ему неловко. Хотелось руками пробить стекло, чтобы добраться до него, хотя я просто видела его изображение, повтор чего-то, что, вероятно, было снято днем ранее. Может быть, даже раньше.
— Я всегда боролся с чувством, что, когда общался с прессой, я защищал себя. Защищал то, как мы играли, как мы не играли, защищал то, что происходило за пределами поля, что могло повлиять на нашу игру. — Он сглотнул и опустил взгляд. — Когда умерла мать моей дочери, это только усилило это чувство, потому что у меня не было желания что-либо объяснять. Для меня это было личное, и было трудно воспринимать мое молчание как молчаливое согласие с выдуманной историей о том, какой была моя жизнь с ней.
— И под этим ты подразумеваешь, что ваши отношения были более серьезными, чем были на самом деле.
— Да. — Люк с минуту смотрел куда-то за плечо Грудена. — Кассандра, мать Фейт, была не из тех, кого я знал так уж хорошо. Не совсем. И я сожалею об этом, особенно из-за моей дочери. Я хотел бы рассказать ей больше о том, какой была ее мать, но не могу. И когда я внезапно застрял в окопах, став отцом-одиночкой, я не был готов открыться, и это действительно повлияло на то, как я начал общаться со СМИ.
Груден откинулся назад, скрестил руки на груди и покачал головой. Я не могла поверить в то, что видела.
— Чувак, а я думал, мы поговорим об игре, о том, как ты так хорошо читаешь блиц.
Люк рассмеялся, и мое сердце совершило кульбит, вялое и томящееся от любви.
— Мы можем это сделать позже.
— Но ты не поэтому хотел посидеть со мной?
Еще один тяжелый выдох, который я почувствовала кончиками пальцев, прилив крови от горячего предвкушения.
— Нет. Это не так.
— Ты хочешь поговорить об Александре Саттон. — Это не вопрос. В глазах нет удивления.
— Кажется, у меня приступ паники, — прошептала я. Пейдж погладила меня по спине. Я поняла, что за стеклом слышу эхо слов Грудена. Мои глаза расширились, и с нарастающим чувством ужаса я поняла, что интервью транслировали на главные экраны поля. Во время разминки. На всеобщее обозрение.
— Святое дерьмо, — выдохнула я. Обеими руками прикрыла рот, и боролась с желанием пойти и запереться в ванной.
Улыбка Люка была мягкой. Мягкой! Это было мило. И он выглядел так, будто его вот-вот вырвет.
Боже, вступай в клуб.
— Я верю, — сказал Люк. Он облизнул губы. — Я не из тех, кто верит, что сожаление — это большое зло, которого следует избегать. Так мы учимся. Если бы мы выигрывали каждую игру, нам никогда не пришлось бы сидеть сложа руки и переосмысливать нашу стратегию, переигрывать наши решения, видеть, где мы могли бы стать лучше, быстрее. Сожаление о возможности познакомиться с Кассандрой — это то, чего я не могу изменить, но могу изменить сожаление, которое испытываю из-за того, что не поговорил со СМИ пару недель назад, когда в нашу с Элли частную жизнь вторглись. Не имеет значения, что нет никаких юридических последствий для человека, который сфотографировал нас в приватный момент, потому что я сожалею, что не защитил того, кого очень уважаю и о ком забочусь.
— Так вот почему мы здесь? Ты хочешь извиниться перед ней?
— И да, и нет, — ответил Люк. — Я уже извинился перед Элли за фотографии, хотя я не тот, кто их делал или продавал СМИ. И я извинился перед своими товарищами по команде за то, что они отвлекли внимание, вызванное этим.
— Драка с Марксом, — сказал Груден.
Люк покачал головой, слегка усмехаясь. Рядом с его губами появилась ямочка, и я поборола желание упасть в обморок. Я не знала, что могу хотеть упасть в обморок из-за паники, но это было так. Вокруг меня порхали маленькие сердечки, и я была беспомощна перед ними.
— Драка с Марксом была опрометчивой, — осторожно сказал он. — Но это не то, о чем я сожалею.
Груден приподнял брови.
— Нет? Тебе выписали солидный штраф.
Люк наклонился вперед.
— Ни на секунду не возьму свои слова обратно. Я бы заплатил вдвое больше и все равно сделал бы это снова.
— Почему?
— Потому что никто никогда не будет говорить об Элли так, как Маркс, и это сойдет ему с рук. Только не при мне, — сказал он с ужасающей невероятной уверенностью.
Мое сердце. Пуф. Оно исчезло где-то в блестящем розовом облаке. Пейдж вздохнула, и я почувствовала, как мои губы растянулись в беспомощной улыбке. Из-за стекла я услышала аплодисменты. Ободрение.
Груден ухмыльнулся.
— Потому что она твой босс?
Люк потер затылок, уголок его рта изогнулся в улыбке, такой сексуальной, такой душераздирающей, что у меня перехватило дыхание, прежде чем он произнес хоть слово.
— Потому что я влюбился в нее.
Я ахнула.
— Неужели? Он только что…
Пейдж шмыгнула носом.
— Он точно это сделал. О, честное слово, Элли.
— Ты любишь ее, — уточнил Груден. — Она знает об этом?
Его самодовольная ухмылка была ухмылкой спортивного репортера, который знал, что только что получил сенсацию сезона. Ту, которую будут воспроизводить миллион раз. И это сделала только я. Медленно встала, в ушах звенело, сердце бешено колотилось, кровь кричала, чтобы я пошла и нашла его.
Для меня. Он сделал это для меня.
Люк покачал головой.
— Она нет.
Груден наклонил голову.
— Зачем делать это таким образом? Ты не производишь впечатления парня, который выставляет личное напоказ.
Люк рассмеялся.
— А я и не такой. Но делаю это ради нее. Последние несколько недель она предоставляла пространство всей команде, чтобы мы могли сосредоточиться на победе, и я хотел, чтобы она знала, сколько бы людей ни наблюдало за этим,
