девчонке?! Был, блядь?! Ты была в каждом моем вдохе! В каждом моем сне! В каждом проклятом утре, когда я открывал глаза и понимал, что впереди новая каторга!
Я не могу дышать. Потому что понимаю все, о чем он говорит. Только теперь понимаю. Подвывая, растираю лицо ладонями. Закрываюсь, будто есть шанс спрятаться. Больше нет. И я сама виновата.
— Но в новом обличье ты была совсем девчонкой, — в голосе, который Дима сейчас понижает, появляется нежность, которая рвет мне душу сильнее его крика. — И как бы я тебя ни хотел, я не мог к тебе притронуться. Не мог отравить твою жизнь, — скрежет зубов за словами. — Не мог.
Только в эту минуту я осознаю всю силу его желания, которое тогда понять не смогла. От нее перетряхивает так, что кажется, не все органы возвращаются на место.
— Мне был почти полтинник. Я уже, мать твою, все, что мог, осознал, хоть и жил с хронической болью, — усмехается безрадостно, но как-то по-доброму. Перекладывая на меня не только нереализованную одержимость, но и что-то хорошее. Очень светлое. Теплое. — Дело не в семье, перед которой я нес ответственность, Фиалка. Не в чести, которую хранил перед самим собой. И уж, конечно, не в ебаном холоде! Дело в том, что я хотел, чтобы ты прожила нормальную жизнь. Счастливую. Полноценную. А ты… — обрывает монолог. Грубым движением, как будто стирает ладонью лицо, в попытке выдавить из себя всю слабость. Собирается с силами. И задействует в свою исповедь меня: — А ты?
Я дрожу. Грудь сотрясают надсадные вдохи.
— А я не прожила… — прореживаю эти слова рыданиями. — Помню, как захлебывалась той водой…
— Помнишь? — вытягивает со стоном.
Я киваю.
— Да… — во рту и сейчас будто песок. Соленый. Вонючий. Режущий. — Захлебывалась и клялась, что больше к тебе не приду. Никогда.
Дима смотрит так, словно в этот миг ломается внутри.
— Сто лет выдержала.
— Чуть меньше… — губы дрожат, и горло сжимается почти судорожно. — От рождения же… Искала тебя здесь…
— И я искал… — глухой выдох. — Хоть и не понимал кого.
— А потом агрессия… Все это… — пальцы впиваются в его плечи, так хочу удержаться. — Из-за боли, которая прорывалась, даже когда мозг еще не знал, кто ты… Я пыталась тебя оттолкнуть… Боялась… — пауза. — И в то же время существовало жуткое желание заставить страдать… — еще одна пауза. — Но… Потребность быть вместе…
— …гнала нас друг к другу, несмотря ни на что, — заканчивает он за меня.
— Да, — поддерживаю я уверенно. — И в этом правда. В этом все! Она до сих пор держит нас в своих оковах!
— И будет держать всегда.
— Надеюсь, — впервые озвучиваю и свои надежды.
Дима так интенсивно смотрит мне в глаза, что мне кажется, будто наши воспоминания, наши чувства, наши эмоции — все сливается в единое целое.
— О чем ты мечтаешь сейчас, Фиалка?
У меня нет привычки откровенничать. Тем более с ним. Но в это мгновение, когда наши души распахнуты нараспашку, хочется, чтобы все слова нашли своего адресата. В моем случае — его сердце.
— Я мечтаю быть единственной, — обнажаю нутро. — Не синдромом. Не раной. Не наказанием. Не одержимостью. Не безысходностью, — отметаю все, что дает нам вечность. Все, чем мы уже были друг для друга. Все, чем я больше быть не хочу. И заявляю, теряя твердость и приобретая несвойственную самой себе мягкость: — Твоим личным выбором. Твоим домом. Твоей жизнью.
Фильфиневич замирает, будто в него ударили. И не просто ударили. Есть попадание. Я разорвала внутри него что-то такое, что держалось годами, веками, тысячелетием.
Его грудь резко раздувается. Веки дрожат. Кадык дергается. Из-под пальцев выскальзывает моя кожа. Он хватается буквально за воздух, прежде чем находит снова опору.
Губы чуть приоткрываются, как будто он хочет что-то сказать. Хочет, и не может.
Я жду.
Но он не говорит.
Просто смотрит.
Долго. Глубоко. Пристально.
Будто пытается разобраться: правда ли это?
А потом хватается за голову. В пальцах такая сила, что страшно. Пару секунд я слушаю его натужные вздохи, и… И он одевается, чтобы уйти.
Испугала? Перегнула палку? Потребовала слишком многого?
До этого вечера я бы вряд ли за ним побежала. А сейчас бегу. Накидываю первые попавшиеся вещи и бегу.
Нахожу на террасе. Он нервно курит.
Я сглатываю, лихорадочно ломая голову, как же теперь дать заднюю. Сажусь рядом на ступеньки. Смотрю в одном направлении с ним. Звезды расплываются.
Меня нещадно трясет.
Голосом вряд ли без дрожи владею, но я заставляю себя повернуться и улыбнуться.
— А о чем мечтаешь ты? — выдыхаю так легко, что диву даюсь.
Дима продолжает курить. Кажется, дымится не только сигарета, но и он сам. Но в какой-то момент… Фильфиневич втаптывает окурок в плитку.
Дым медленно рассеивается.
И он, поворачиваясь ко мне, говорит:
— Я мечтаю, чтобы ты дожила до старости, Фиалка. Чтобы увидела, как вырастут твои дети. Чтобы вся твоя боль забылась. Чтобы ты не боялась потерять. Чтобы научилась доверять.
Сначала меня поражает дрожь — мощная, как разряд электричества. Потом стыд за свои собственные эгоистичные мечты. После восторг… Неожиданный и такой острый! Затем благодарность — огромная, всепоглощающая, перепрошивающая. И, наконец, желание — настолько сумасшедшее, что все плохое из души выжигает.
Я хочу этого мужчину. Так, как никогда не хотела. Не просто телом. Душой. Сердцем. Всем временем, которое у меня есть.
Я люблю его. Без права. Без условий. Без поблажек. Насквозь.
И, конечно же, я снова плачу. Еще до того, как Дима заканчивает.
— Чтобы ты прожила эту жизнь, Ли, так, будто у тебя никогда не было других. Чтобы тебе хватило этого мира, этого времени, этой судьбы. Чтобы ты была свободна… И нашла, наконец, покой в своей душе.
Я бросаюсь к нему. На него. Со слезами. Со всеми чувствами. С любовью, которую уже невозможно спрятать. Со всем сердцем, которое он окончательно покорил.
Врезаюсь. Вжимаюсь. Вливаюсь.
— Я больше никогда не назову тебя Люцифером, — клянусь, обнимая его.
Дима дрожит не меньше меня, но тем не менее смеется.
Хрипло и очень влажно. Сдавленно. Волнующе.
— Только Господином? — голос сиплый, цепляющий.
Поднимаю на него взгляд. Дыхание сбивается.
Сердце ведь не со мной. С ним. Под ним.
Но ответить нужно. И нужно правильно.
— Как прикажешь, — заявляю немного дерзко.
И покорно.
34
Я вынимаю ее из времени.
© Дмитрий Фильфиневич
Прошмыгнувшее в зазор между шторами солнце играет мягкими бликами в разбросанных по подушке волосах Фиалки. Задерживаю дыхание, когда оно переключается на ее
