Небо над Темпл-Мидс было затянуто плотным слоем серых облаков, почти такого же оттенка, как и само здание величественной старой станции. Ни один лучик света не пробивался на землю, чтобы придать дню хоть какую-то теплоту, и было не похоже, что это может случиться позже.
К счастью, людей вокруг было немного, и им не пришлось долго ожидать такси на стоянке.
Двадцать минут спустя они уже были в больнице и поднимались в лифте, молчаливые и скованные страхом. Говорить было не о чем, а если бы и было, они слишком боялись пробить словами трещины в защитном панцире, благодаря которому еще хоть как-то держались.
Секретарша мистера Пирса была полной, доброжелательной женщиной, и она поздоровалась с ними, улыбнувшись так, что сердце Никки наполнилось надеждой. Она не улыбалась бы так, если бы новости были плохими.
— Мистер Пирс уже здесь, — сообщила она, — и миссис Адани тоже.
Когда она открыла дверь в кабинет, Спенс вошел туда вместе с Заком, а за ним шла Никки: ноги у нее налились свинцом и подгибались, а голова кружилась от страха.
Мистер Пирс встал из-за стола, а миссис А., как всегда, элегантная и свежая, в зеленовато-сером брючном костюме, подошла к ним, чтобы помочь с коляской.
Никки пожала мистеру Пирсу руку. Он показался ей другим в этой обстановке, но она не могла сказать точно, что именно в нем изменилось. Его седеющие волосы и кустистые брови остались прежними, как и теплая улыбка…
Он улыбался, а значит, не стоило так переживать.
После обмена рукопожатиями со Спенсом мистер Пирс предложил им присесть.
Кабинет его был небольшим, но в нем присутствовал какой-то домашний уют, главным образом из-за фотографий детей на стенах — пациентов или его собственных, Никки не знала, — и игрушек, сваленных кучей в одном углу.
Когда они со Спенсом присели на краешки кресел у стола, мистер Пирс устроился в своем, а миссис Адани придвинула кресло под углом.
— Мы привезли Зака, — сообщил Спенс, положив ладонь на ручку коляски. — Я думаю, мы поступили правильно?
Мистер Пирс улыбнулся и кивнул.
— Как он себя чувствует? — спросил врач. — Кашель уже прошел?
— Он, кажется, уже полностью здоров, — подчеркнуто заявила Никки. Или это прозвучало жалко? Она не знала, но ей было все равно. Она только хотела, чтобы все это побыстрее закончилось.
— Прекрасно, прекрасно, — пробормотал мистер Пирс и, сложив ладони, уставился на нее своими честными серыми глазами.
Ответив на его взгляд, Никки почувствовала, как в нее вонзился раскаленный нож страха. Она больше не хотела оставаться здесь. Она хотела пойти домой, перевести назад стрелки часов, спрятаться в месте, где было бы безопасно и где никто не мог бы достать ее и Зака.
— Я получил результаты анализа крови Зака, — начал мистер Пирс. Он пристально смотрел на них, зная, что лучше всего подобного рода информацию излагать сразу же, но это будет нелегко, потому что такие сведения всегда тяжело сообщать. — Именно красное пятно в его правом глазу позволило нам вычленить возможную проблему, — продолжал он, — и мне очень жаль, но вынужден сообщить вам, что у ребенка генетическая мутация, известная, как болезнь Тея-Сакса.
Несмотря на то что она никогда не слышала об этой болезни, мозг Никки парализовало от ужаса.
— Что… Что это? — запинаясь, спросил Спенс, и его руки сжались в твердые, как железо, кулаки. — Это серьезно?
Пирс встретился с ним взглядом.
— Это означает, что у него отсутствует жизненно необходимый фермент, который называется «гексоаминидаза А», — объяснил врач. — Или, короче, Гексо-А, — добавил он, понимая, что они никогда не запомнят правильного названия, не говоря уже о том, чтобы произнести его. — Без этого фермента в нервных клетках мозга накапливаются липиды, которые постепенно начинают вызывать прогрессивное разрушение центральной нервной системы.
Никки не слушала его. Она не могла позволить себе это слушать, ведь это просто ерунда, и, кроме того, с ней ничего такого произойти не может.
Голос Спенса звучал сдавленно и хрипло, когда он спросил:
— Это означает… Он скоро…
Мистер Пирс посмотрел ему прямо в глаза.
— Да, к сожалению, ребенок умрет, — кивнул он. Ему пришлось произнести это страшное слово, иначе действительность не ворвется в их сознание, и потому, как бы трагична ни была эта информация, он должен был удостовериться, что они его поняли.
Когда Никки отключилась от внешнего мира, Спенс вскочил на ноги.
— Нет! — дико закричал он. — Вы что-то напутали! Посмотрите на него — он совершенно здоров.
— Я знаю, сейчас он именно таким и кажется, — уступил мистер Пирс, — и он действительно очень живой и бойкий молодой человек, но это лишь потому, что симптомы обычно появляются только после того, как ребенку исполнится шесть месяцев. Единственная причина, по которой мы узнали о наличии болезни, как я уже говорил, состоит в том, что мы обнаружили темно-красное пятно в его правом глазу. Это первый признак болезни, редкой болезни.
— Но как он заболел? — возмутился Спенс, беспокойно ероша волосы. — Мы что-то сделали не так? И ведь должно быть какое-то лечение, верно?
Выражение лица мистера Пирса оставалось мягким и спокойным.
— Это генетическое нарушение, — повторил он, — то есть ребенок его унаследовал…
— Но этого не может быть! — перебил его Спенс. — Посмотрите на нас. Мы абсолютно здоровы.
— Действительно, но вам не обязательно болеть самим, чтобы быть носителем.
— Так это из-за меня? Неужели это сделал именно я? — Его голос, все его существо разрывалось от чувства вины.
— Вы оба должны быть носителями, — ответил мистер Пирс.
У миссис А., сидящей рядом с ним, было так тяжело на сердце, как никогда. Она боялась этого почти так же, как если бы Зак был ее ребенком, и, видя, как Никки пытается дистанцироваться от ужаса, она захотела подойти к ней, обнять ее и сказать, что все будет хорошо. Но как она могла такое сказать, если это — неправда?
— Скажите мне, — спросил мистер Пирс Спенса, — кто-то из вас еврей?
Спенс растерянно посмотрел на него.
— Нет, но какое это имеет значение? — удивился он.
— Болезнь Тея-Сакса очень редка среди обычного населения, — пояснил мистер Пирс, — но среди евреев-ашкенази она встречается весьма часто.
Спенс молча смотрел на него, не понимая даже, кто такие евреи-ашкенази, не говоря уже о том, как болезнь, обычная для этого народа, могла поселиться в теле его сына. Затем, вспомнив прогноз врача, он почувствовал, как от страха у него закружилась голова, а глаза ожгло слезами.
