дожди, делая все вокруг еще более серым и тусклым.
Никогда не слыл боссом-самодуром: уважительно отношусь к сотрудникам и даже помогаю, если вдруг у кого-то появляются проблемы со здоровьем, к примеру, не путаю личное с работой и не срываюсь на них попусту. Возможно, поэтому мои работники не шарахаются от меня, как черт от ладана, как это бывает в некоторых компаниях.
Я был уверен, что все по-прежнему, что мой развод и минорное настроение никак не сказываются на работе. Ошибся. В последнее время сотрудники отчего-то меня сторонятся, стремятся как можно быстрее прошмыгнуть мимо в коридорах и опускают взгляды при встрече. Что с ними?
— Вопрос в том, что творится с тобой. Ты вечно хмуришься и выглядишь так, словно вот-вот достанешь из-за спины нож, Марк, — усмехнулся Богдан, когда я спросил его, что происходит с моими людьми.
Зато у кого нет проблем с настроением, так это у Элины.
Вот и сейчас она с улыбкой говорит по телефону, прижимая трубку к уху плечом, а руки ее тем временем раскладывают гору документов по стопкам.
Через секунду она смеется, и я замираю, впитывая ее эмоции всем своим существом. Звука на видео нет, но он мне и не нужен, — ее нежный смех словно наяву звенит в ушах.
Я трясу головой, приказываю себе остановиться и выключить этот чертов видеопоток. Сейчас слышу ее смех, а дальше что? Этак и с ума сойти недолго.
Элина заканчивает разговор, берет свою чашку и подходит к столу с кофемашиной и термопотом. Наливает воду, опускает в кружку чайный пакетик и кладет... один, два, нет, три кубика сахара.
Я даже присвистываю от удивления. Вглядываюсь, не показалось ли мне. Нет, не показалось: она вообще практически перестала класть сахар в чай, а тут сразу три кубика лежат на ее блюдце. Потом, когда она возвращается на свое место, они все дружно перекочевывают в ее кружку.
Казалось бы, что в этом такого, кому-то вообще впору наливать чай в сахарницу, но в случае с Элиной такое количество сахара имеет сакральный смысл.
Я четко запомнил градацию сладости напитков, которые она пьет, в зависимости от настроения. Точнее, она сама мне об этом рассказала, еще когда мы отдыхали на Кюрасао. Не думал, что это мне когда-нибудь пригодится, а вот поди ж ты...
Нет сахара или один кубик в кофе — все отлично. Два кубика — что-то не так с настроением, надо подсластить пилюлю. Ну, а если три — случилось нечто крайне серьезное или настроение укатилось к ядру Земли.
Мне жутко хочется выяснить, что случилось, однако стоически продолжаю сидеть на месте. Право слово, как это будет выглядеть, если я вдруг ни с того ни с сего заявлюсь и выдам: видел три кубика сахара, что произошло?
«Что, если Боцманов ее снова обижает?» — вспыхивает внезапная мысль.
Марк, хватит, это больше не твое собачье дело, она сделала свой выбор. Оставь девушку в покое, лучше займись делами.
Курсор мыши двигается к вкладке с видеопотоком и нерешительно замирает на крестике. Щелк. Готово, пора работать, в конце-то концов.
Однако сосредоточиться никак не выходит, из головы никак не идут три проклятущих куска сахара. Что, если ей нужна моя помощь?
Интересно, Элина решится обратиться ко мне, если случится что серьезное, или она окончательно выбросила меня из своей жизни, как отрезанный ломоть?
Как бы то ни было, пусть знает, что может на меня рассчитывать. Вот пойду и скажу ей об этом, мы цивилизованные люди как-никак.
Вдруг задумываюсь: предложение помощи — это достаточный повод, чтобы заявиться к ней? Пожалуй, сначала загляну к Самарцеву, как раз сможем обсудить один из новых проектов, а когда выйду, как бы между прочим поговорю и с ней.
Решено. Я расправляю плечи и встаю с кресла, но именно в этот момент со мной по селекторной связи решает связаться Виктория.
— Чего тебе? — недовольно спрашиваю я.
— Марк Антонович, вы свободны? К вам Элина.
Я медленно опускаюсь обратно в кресло и громко сглатываю. Сердце ускоряет бег, и я чувствую, как потеют ладони.
Чтобы Элина сама пришла ко мне? Неужели правда случилось что-то серьезное?
— Пусть заходит.
Мне кажется, проходит вечность, прежде чем дверь открывается.
Элина медленно проходит внутрь и застывает в нерешительности, избегая прямого взгляда. В отличие от нее, я его не избегаю, жадно осматриваю ее лицо и фигуру. Мне физически плохо оттого, что вижу ее вживую, но не имею возможности к ней прикоснуться.
Да, я наблюдаю за ней ежедневно через камеры, но это не одно и то же.
Мысленно бью себя по рукам, чтобы не вскочить и не подойти ближе, буквально силой заставляю себя сидеть в кресле. Хочу сказать, что соскучился, спросить, что у нее случилось. Обнять, в конце концов.
— Здравствуй, Элина, — выдаю в итоге вместо этого и сам поражаюсь тому, каким хриплым оказывается мой голос. Прокашливаюсь. — Ты хотела поговорить? Присаживайся.
Машу рукой на кресло напротив, и Элина устраивается четко на краю, словно птица, в любой момент готовая упорхнуть.
— Здравствуй, Марк. Да, хотела. Я...
Я вижу, что ей неуютно. Ощущение, будто она меня опасается. Почему?
Она мнет в руках платок, что достала из кармана, и хмурится.
— Я не уверена... Наверное, мне не стоит...
Женщина, хватит испытывать мое терпение! Я мысленно воздеваю руки к небу.
— Стоит, раз пришла. Я обещаю выслушать тебя самым внимательным образом. Говори.
Элина вздыхает и наконец поднимает на меня взгляд. И я плыву, с головой ныряя в это кофейное озеро. Странно, ее глаза еще красивее, чем я их помню. Разве такое возможно?
Осознаю, что прослушал начало ее речи. Честно сознаюсь:
— Прости, я отвлекся, ты не могла бы начать заново?
Элина поджимает губы и молчит.
— Ладно. Я повторю: никого ни в чем не обвиняю, просто подумала, что тебе стоит об этом знать. В общем, вчера я была в одном небольшом кафе...
С кем это ты по кафе ходишь, милая? С Боцмановым, что ли?
Я прищуриваюсь и с силой хватаю руками карандаш, что лежит на столе. Начинаю его гнуть и понимаю, что делаю, только когда она в недоумении хлопает ресницами, наблюдая за моими движениями.
— С подругой, — добавляет она. — Впрочем, это неважно.
Как неважно? Очень даже важно, важнее просто некуда!
— Дело в том, кого я там увидела, Марк.
— Кого?
— Юрия Валентиновича.
— В смысле нашего Юрия Валентиновича, моего зама и твоего начальника?
Она кивает.
— Это вроде как не преступление — ходить по кафе, — хмыкаю я.
— Ты
