затем выбил почву у него из-под ног. Мужчина впал в такое отчаяние, что в итоге поставил на кон свою ферму. И, конечно же, проиграл.
Несколько секунд тишины кажутся гнетущими
— Когда у моего отца появились средства полностью уничтожить всю семью Изабель, он пришел ко мне и сказал, что я могу остаться с ней — и ее семья потеряет средства к существованию и окажется на улице, а меня лишат наследства, так что я не смогу им помочь — или я могу уехать той же ночью и отправиться в школу в Англии, чтобы никогда не возвращаться. Он уже обо всём позаботился. Билет на самолет, квартира, обучение, всё. Всё для того, чтобы увезти меня от девушки, которую он ненавидел из-за цвета ее кожи.
Когда Паркер поворачивается, чтобы посмотреть на меня, его глаза блестят от слез и ненависти к самому себе.
— Итак, я согласился. Хотя это разбило мое гребаное сердце, я думал, что был сильным ради нее. Что это было правильно — спасти ферму, спасти ее семью. Я не сомневался, что мой отец выполнит свои угрозы. И, по глупости, я думал, что в конце концов она уедет, у нее будет прекрасная жизнь, она забудет обо мне.
Его голос срывается.
— Вместо этого Изабель покончила с собой. Она умерла, потому что у меня не хватило смелости противостоять отцу.
Я не понимаю. Я не понимаю, о чем ты говоришь.
Мои слова, должно быть, были произнесены вслух, потому что Паркер отвечает: — Отец заставил меня написать ей прощальное письмо, а потом я уехал. Несколько лет я училась в школе в Англии, а затем год жил во Франции с Аленом. Всё это время я была несчастен. Мое сердце было разбито. Когда я больше не мог это выносить, когда мне стало так плохо, что я понял: нужно возвращаться или я сойду с ума, я купил билет на самолет до Ларедо и сразу после приземления отправилась к ней домой. Я собирался во всём признаться и умолять ее о прощении. Но я опоздал: она уже ушла. Ее мать рассказала мне всю историю.
Одна за другой мои клетки начинают сморщиваться и умирать.
— Ее мать? — шепчу я.
Как будто ему больше невыносимо смотреть мне в глаза, он отводит взгляд и опускает голову.
— Она любила меня как сына и всегда была добра ко мне. Но когда я увидел ее в ту ночь, я понял, что ее любовь превратилась в ту ненависть, которая съедает тебя заживо. Она кричала на меня и говорила ужасные слова… слова, которые я никогда не забуду. Она сказала мне, что после моего ухода Изабель покончила с собой. Что она взяла отцовский пистолет и приставила его к своей голове. И что ее кремировали, так что у меня даже не было могилы, которую я мог бы посетить. Ее больше нет. И ее кровь была на моих руках. И до сих пор на них. Ее ничем не смыть, как бы я ни молился, сколько бы ни жертвовал на благотворительность, как бы долго ни пытался загладить свою вину.
У меня подкашиваются колени. Медленно, дюйм за мучительным дюймом, я молча опускаюсь на пол, где сижу мертвенно-бледная, контуженная и трясущаяся, как жертва бомбежки.
Погруженный в свои болезненные воспоминания, Паркер не замечает моего огорчения.
— После этого я немного сошел с ума. Ввязывался во множество драк, совершал много глупостей, навлекал на себя неприятности, потому что тоже хотел умереть. Не мог избавиться от чувства вины. Пил. Бродил. Просидел несколько месяцев в тюрьме за хранение наркотиков. Наверное, я мог бы избежать этого, если бы связался с отцом, но к тому времени он был для меня мертв. Мне не нужна была его помощь или его грязные деньги. Там я познакомился с парнем, который работал поваром. Мы подружились. Нас освободили одновременно, и он предложил мне работу в семейном ресторане, с оплатой наличными.
В голосе Паркера сквозит такая обреченность, что мое сердце сжимается в груди.
— Я согласился, потому что мне больше нечем было заняться. Начал с должности помощника официанта, потом стал поваром. Оказалось, что у меня неплохо получается. Думаю, я многому научился за тот год, что провел с Аленом во Франции. О ресторане хорошо написали в местной газете, и он стал приносить больше денег. Я начал пробовать разные блюда. Брони стали раскупать. Однажды пришел какой-то важный тип с кучей денег и сказал, что хочет сделать меня шеф-поваром в своем новом модном ресторане. Я согласился, но при одном условии: мы назовем его Bel Époch. Инвестор сказал, что это глупое название для изысканного мексиканского ресторана, тем более что оно написано с ошибкой, но я ответил, что без названия не будет сделки.
Глядя на мою фотографию, Паркер на мгновение замолкает. Его голос становится благоговейным.
— Понимаешь, я хотел назвать его в честь Изабель. Это было мое прозвище для нее: Бел. Это была дань уважения ей и тому времени, что мы провели вместе. Bel Époch — прекрасная эпоха. Лучшее время в моей жизни. В конце концов инвестор уступил. И это был мой первый ресторан.
Словно вспомнив о чем-то, он добавляет: — Я также основал The Hunger Project в память о ней. Я подумал, что ей бы понравилась идея кормить детей из неблагополучных семей на Юге. Таких детей, как она, у которых никогда не было денег на школьные обеды. А пожертвования, которые я делаю в Ассоциацию по борьбе с мышечной дистрофией, я делаю в память о ее младшем брате, который умер от этой болезни.
Паркер глубоко и тяжело вздыхает.
— Наверное… наверное, я все эти годы пытался как-то исправить ситуацию.
По моим щекам текут слезы. Я чувствую их, но не пытаюсь вытереть. Мне не нужно спрашивать Паркера о моих письмах, потому что теперь я знаю, что он их не получал. Не знаю, кто позаботился об этом — моя мать или его отец. Но по искренности в его голосе, по глубоким чувствам и непостижимому сожалению в каждом слове я понимаю, что Паркер говорит мне правду.
Он не знает, что я Изабель.
Он не знает, что я была беременна, когда он ушел.
Он верит, что я мертва, и что он — причина этого.
Он делал все эти замечательные вещи — называл рестораны, жертвовал на благотворительность и основал некоммерческую организацию для помощи бедным детям — ради меня.
Я — идеальная, мертвая любовь, о которой Паркер говорил
