должен сделать это снова.
Мне не легче. Я все еще чувствую. Все еще взбешён. Мне все еще больно.
Когда мое тело и руки настолько пропитываются кровью, что найти новые шрамы уже невозможно, когда я понимаю, что никакие порезы не остановят дрожь от желания причинить боль, я останавливаюсь.
Я подбегаю к Хильде и перерезаю веревку. Она падает на пол и, поёрзав на боку, встает на ноги. Пошатываясь и крича от ужаса, она подходит к Трикси.
Я позволил себе поверить, что могу стать кем-то другим, но вот чем это всегда заканчивается. Криками. Страхом.
Единственное, чего я хочу, — это Веспер. Единственное, что может остановить эту боль, — это первопричина. Я вспоминаю ее, и будто рассеивается туман. Девушка, которая собирает меня воедино так, что рядом с ней я не могу понять, кто я такой. С ней я чувствую, что могу примирить все эти несовместимые части себя. Я вспоминаю ее. В ужасе скорчившуюся на полу. Красивую улыбающуюся куколку в белом, пропитанном кровью платье, с выражением страха и горя на лице.
Я оставил ее там.
Одну.
Запуганную.
И не помню, запер ли дверь.
ВЕСПЕР
Я, не веря глазам, смотрю на свой дом. Все вокруг разбито вдребезги. Как будто по нему пронесся небольшой торнадо, но каким-то образом не задел меня. Когда Сэм вошел в эту дверь, я не знала, чего ожидать. Узнав о моей беременности, он стал другим. Этот ребенок был моим спасательным кругом, я это понимала. Но мне начало казаться, что дело не только в этом, что мы с Сэмом обретаем свой собственный путь. Я была примерной девочкой, проникала ему в душу, чтобы найти человечность. Думала, что справилась, а потом, когда действительно ее нашла, начала терять себя. Что во мне было от стремления выжить, а что от моей влюбленности в своего похитителя? Я больше не видела разницы. Уж точно не тогда, когда смотрела в эти глаза цвета океана и разбросанных на берегу золотистых ракушек. Не тогда, когда рядом со мной на кровати лежало это обнаженное, стройное и загорелое тело. Не тогда, когда Сэм приносил мне новую пластинку или плавал со мной в холодном озере. Или когда устраивался рядом со мной, пока я читала вслух. И тем более не тогда, когда он застенчиво принес детскую кроватку, которую сам же и смастерил, — жест настолько чуткий, что большинству обычных людей и не снилось.
Я забыла, кем он был. Но сидя здесь сейчас в том, что осталось от нашего ребенка, я вспоминаю. Я видела его ярость. Видела проблески зверя, морившего меня голодом и запершего меня в подвале.
И все же, когда со скрипом открывается дверь, когда я понимаю, что в ярости Сэм вышел и не запер меня, я не убегаю. Я жду. Должно быть что-то еще. Здесь должен быть какой-то подвох. Какое-то время дверь покачивается взад-вперед на легком ветерке, и я понимаю, что он не вернется. Не сейчас. Это мой шанс сбежать. Все исправить. Я потеряла ребенка. Теперь можно оставить все это в прошлом. Я медленно поднимаюсь на ноги, время от времени морщась от спазмов. К счастью, кровотечение, похоже, остановилось само по себе, и я не истекаю кровью. Будь так, я бы вряд ли пережила эту ночь без серьезной медицинской помощи. Подходя к двери, я пытаюсь вспомнить, сколько шагов насчитывала каждый раз, когда Сэм водил меня к воде. Он столько раз менял маршрут, но думаю, я справлюсь.
Я хватаю сапоги и, надев их, выглядываю наружу, затем бросаюсь бежать. У двери я останавливаюсь, вспоминая, как бежала в последний раз. Страх и боль, когда Сэм гнался за мной по лесу. Я кричала. Молила о пощаде. Сейчас тот человек кажется совсем не похожим на мужчину, с которым я провела последние месяцы. Я борюсь с приступом жалости к нему. Стараюсь не вспоминать выражение его глаз, когда он понял, что мы потеряли ребенка, они блестели от непролитых слез. Сэм хотел этого ребенка. Это был мой спасательный круг, но и его тоже.
Я отбрасываю эту мысль и, сделав глубокий вдох, бегу в глубь леса. От адреналина мое сердце бьется так быстро, что я слышу его стук у меня в ушах. Я была послушной, и меня вознаграждали. Ему давно не приходилось меня наказывать. Но это — сбежать, пока у него припадок, — я могу и не пережить того, что он для меня придумает.
Несмотря на все планирование и расчет шагов, в этой панике и непроглядной ночи я сбиваюсь с пути. Но продолжаю бежать в надежде, что увижу что-нибудь, что поможет мне сориентироваться. Я продираюсь сквозь ветки, сучья и паутину, страх заглушает боль, и тут вдруг натыкаюсь на то, что видела всего раз и только в дневное время.
Ночью это место так завораживает, что я замираю как вкопанная. Заброшенная полоса препятствий, или «игровая площадка», как тогда сказал Сэм. Она вся заросла вьюном и кустарником, словно затерянные в джунглях руины древнего города. Я помню выражение лица Сэма, когда я его об этом спросила. Он скрывал что-то болезненное. В этом месте чувствуется пустота, отсутствие счастья. Внезапно мне становится ясно, что если это и было частью его детства, то не доставляло ему радости.
Но, несмотря на то, что меня окружают высокие, обветшалые строения, это подарок судьбы. Я понимаю, где нахожусь. Детали сегодняшней прогулки еще свежи в моей памяти. Я пытаюсь услышать звук его шагов. Хотя мне известно, что Сэм может передвигаться совершенно бесшумно, я успокаиваюсь от того, что ничего не слышу. Я перевожу дыхание и делаю последний забег к озеру. К моему убежищу. К моему здравомыслию. К месту, отделяющему меня от остального мира.
Я добираюсь туда дольше, чем ожидала, и не теряя времени, захожу в воду, подол моего белого платья тянется по зеркальной поверхности цвета оникса. Оказавшись по пояс в воде, я ныряю и плыву в черную бездну. Я точно знаю, сколько времени мне потребуется, чтобы переплыть озеро. Я много раз это прикидывала, пока мы тут купались. Поэтому, как и тогда, когда Сэм впервые разрешил мне здесь поплавать, я погружаюсь в воду и гребу, пока в легких не закончится кислород, и только тогда выныриваю на поверхность.
«Не оглядывайся назад».
Он — мои Содом и Гоморра. Мой грех. Мое самое темное желание. Велико искушение задуматься о том, что я оставляю в прошлом. Жизнь, в которой я желанна.
