пожимаю плечами; ответ, которым он наградил меня ранее.
— Меня вообще не особо волновало, услышу я от тебя что-нибудь или нет. Это ты пришёл сюда, так что я подумал, что ты хочешь сказать что-то важное.
— Ну, так и есть, — возражает он.
Я указываю на пространство между нами.
— Тогда продолжай. Я слушаю, — я откидываюсь на спинку дивана, оглядываясь через плечо. На самом деле, я ищу признаки присутствия Дженны, но делаю вид, что смотрю на часы, висящие на стене позади меня. — У меня встреча через полчаса, так что лучше поторопись.
Алекс прочищает горло, его явно беспокоит мой пренебрежительный тон.
— Вообще-то я пришел извиниться. Я... — он замолкает, на секунду ерзая на стуле. — В последнее время у меня было несколько проблем со здоровьем, и это заставило меня понять, насколько жизнь хрупка и непредсказуема. Поэтому я хотел сказать это.
Я благодарно киваю, моё сердце бешено колотится в груди. Снаружи я спокоен и собран, как лебедь на воде, но внутри полный хаос, разум лихорадочно пытается понять, искренни ли его слова.
— Я смотрел твою игру против Филадельфии, а потом выездную серию в Майами, — он поднимает брови. — Твой стиль игры напоминает мне мой собственный. Приятно видеть, что энфорсер не совсем умер в лиге.
Двенадцатилетний Томми сейчас бы визжал от восторга и краснел от такого комплимента. Семнадцатилетний Томми решил бы, что он на верном пути к цели — стать лучшим Шнайдером, которого когда-либо видела лига. А сегодняшний Томми чувствует тошноту при одной мысли о том, что когда-то мог хотеть быть похожим на человека, сидящего передо ним.
— Я совсем не такой, как ты. На льду или вне его, — мой голос тих, но тверд, и я вкладываю смысл в каждое слово.
Алекс с сомнением усмехается.
— Сынок, у тебя пятьдесят процентов моей ДНК. Конечно, ты похож на меня.
Я качаю головой и думаю о своём капитане и тренере Моргане. У Джека нет ни капли общего ДНК со своим отчимом, но, по сути, они — один и тот же человек. Я почти ничего не знаю об отце Джека, но я точно знаю, что он жив, и он никогда не приходит на игры своего сына.
Если бы у меня был сын, я бы поддерживал его карьеру. Участвовал во всех аспектах его жизни.
Я бы хотел быть как Сойер.
— Я раньше тоже так думал, — отвечаю я, поднимая голову, чтобы посмотреть на него. — Теперь уже не так сильно.
Он выглядит так, словно борется со своим характером, и я сохраняю молчание и зрительный контакт с ним. Будет проще, если он покажет свое истинное лицо сейчас, а не через десять минут, когда мне придётся попросить его уйти.
У Алекса Шнайдера для меня ничего нет. В любом случае, ничего хорошего. Он здесь, потому что ему жаль себя. Может быть, история со здоровьем правдива, и это действительно повлияло на него. Меня это не очень волнует. Ему было всё равно, когда он обращался со мной как с куском дерьма, в которое наступил на тротуаре.
Ярость закипает во мне, костяшки пальцев белеют, когда я впиваюсь ногтями в мягкую плоть своих ладоней.
Мне хочется ответить резко, ударить словами так, чтобы было больно.
— Ладно... — Алекс сжимает челюсть. — Поскольку тебе не нравятся светские беседы или что-то приятное, что я могу сказать, я могу перейти прямо к делу.
Я молчу, борясь с внутренней дрожью, которая пронизывает меня до костей. Я понятия не имею, что он скажет дальше, но я почти уверен, что мне это не понравится.
— У меня есть медицинские счета, которые мне нужно оплатить. Моя печень уже некоторое время подводит меня, и, скажем так, страховая компания отнеслась не слишком благосклонно, когда узнала, какой образ жизни я вёл последние десять лет.
Чёрт.
— В итоге я обратился к некоторым людям, выдающим займы, с просьбой помочь мне оплатить медицинскую помощь, в которой я нуждался. Думаю, тебе будет приятно узнать, что я чувствую себя намного лучше и живу хорошей жизнью, — он улыбается так, будто сообщил самую приятную новость на свете.
— Проблема в том, — он морщится, почти саркастически. — Что теперь они хотят вернуть свои деньги с довольно высокими процентами.
Я закатываю глаза к потолку.
— И у тебя нет денег, чтобы заплатить им?
— Бинго! — объявляет он, щелкая пальцами. Он наклоняется вперед, опираясь на локти, подражая тому, как я делал то же самое пару минут назад. — Итак, скажи мне, сынок, эта квартира съёмная или ты владеешь ею? Потому что этим ростовщикам очень интересно знать, — он откидывается назад, и от него веет самодовольством. — Ты играешь под моей фамилией. Они знают, что у тебя есть деньги. Они считают, что ты не захочешь, чтобы твой старик снова оказался в больнице.
Мои кулаки сжимаются ещё сильнее. Перед глазами вспыхивают образы того, как я сам отправляю его обратно в больницу, когда злость охватывает меня.
Я не собираюсь выплачивать его долги, и он, скорее всего, это знает. Он просто пытается напугать меня грязными отбросами, которые могут появиться у моей двери.
Чего Алекс Шнайдер не осознает, так это того, что отброс уже здесь. И сейчас он сидит прямо передо мной.
Обжёгшись однажды, во второй раз будешь осторожнее.
Я готов к сорваться. Гнев горит в моих мышцах, заставляя их напрягаться для удара.
Никто меня не запугает. Никто.
Особенно когда моя девушка в соседней комнате.
Дженна.
«Потому что люди, которые проживают свою жизнь с отсутствием сострадания к другим, обычно мало заботятся и о себе. Прожить жизнь, не совершая ошибок, невозможно, и это билет в один конец к одиночеству.»
Слова, которые она однажды сказала, гасят пламя, горящее во мне. Мои кулаки всё ещё сжаты, адреналин бушует в каждой клеточке моего тела.
Но этого достаточно. Её чувства напоминают мне о том, каким человеком я хочу быть для неё. Для нас. Для себя. Ей нужно увидеть настоящего Томми, а не искаженного яростью.
И именно таким человеком я хочу быть.
Когда я встаю с дивана, глаза Алекса следят за мной. Я чувствую, как они обжигают мне затылок, когда я направляюсь к входной двери и спокойно поворачиваю ручку.
Я открываю дверь и жестом показываю в коридор.
— Жаль слышать о твоих проблемах со здоровьем и финансами, Алекс. Надеюсь, тебе улыбнется удача, но я не в том положении, чтобы быть в состоянии помочь.
Он вскакивает со стула, хватая свою сумку, прежде чем оказаться прямо у меня перед носом. Я
