морским воздухом. Съездим ещё в Гагры.
Моё молчание было воспринято как согласие. Поэтому накануне праздника Данила посадил меня в машину и повёз в аэропорт. Он очень пытался сделать так, чтобы я хотя бы улыбнулась.
Только улыбка получалась какая-то пришитая, ненастоящая. И делать это было трудно. Да и не видела смысла.
В Сочи пахло морем и сырым весенним воздухом. Мне показалось, что я могу дышать полной грудью. Тяжёлое ленивое солнце, когда вылезало из-за горизонта, освещая гостиничный номер, не дарило тепла. Поэтому, шмыгая носом, я топталась по балкону, пытаясь хоть так словить лучи.
В Гаграх морем пахло сильнее и было теплее. Так, что пальто приходилось расстёгивать.
— А ещё можем съездить посмотреть дачу Сталина.
— Мне без разницы. — Тихо отвечала я, не находя в себе сил проявить хоть каплю интереса.
Но Данила не отчаивался, пытался, старался.
Но даже когда я не реагировала ни на что, я была ему благодарна за то, что он не требовал от меня чего-то, не трепал нервы, а просто был где-то тенью позади.
В какой-то момент любая разведённая женщина понимает отчаяние, которое накатывает именно в разводе, от того, что та другая жизнь оказалась не такой. А ещё отчаяние от того, что уйти из брака невозможно. Потому что тот, кто хочет остаться, будет оставаться всегда.
Так делал Данила, заставляя меня вздрагивать, когда обращался ко мне и когда ненароком дотрагивался. Наверное, чтобы он ушёл, мне надо было самой что-то сделать. Но сил не хватало. Я ощущала себя запертой в коконе из боли и от этого бессильно плакала по ночам так, что Данила, выходя из своей спальни, снова садился на краю моей постели и гладил по спине. Мне казалось, что он вполне готов играть роль Джина. Персонального.
— Хочешь, я тебе салон ещё один открою? Смотри, посмотри, какое помещение.
Здесь полностью стеклянные стены. Идеально. Здесь света будет хватать на сто процентов. Ты представляешь, что можно будет завести цветы, и им будет очень круто. Хочешь? Давай, давай. — Повторял он раз за разом.
Только я, отворачиваясь, тяжело вздыхала и уходила в свою спальню, на островок, который был моим мирком уединения и одиночества.
79.
Илая
В апреле прозвучал провокационный даже не вопрос, а утверждение.
— Мне кажется, тебе необходима помощь. — Сказал Данил, сидя напротив меня за кухонным столом. — С тобой что-то происходит. Мне кажется, тебе необходима помощь. Я, судя по всему, не помогаю.
В его глазах было беспокойство.
Я, закусив губу, качнула головой.
— Да, Дань, мне нужна помощь. — Тихо произнесла я. — Мне очень сильно нужна помощь. Потому что я не знаю, что мне делать. И ты прав — ты не помогаешь. Ты только усугубляешь ситуацию. Настолько, что мне с тобой дышать тяжело.
— Зачем ты так?
Он понимал, о чем я говорю. Он догадывался, что внутри меня все, что было к нему, сломалось, лежало уродливыми обломками. И каждый раз любое прикосновение к этим обломкам делало только хуже и заставляло меня вздрагивать, захлёбываться жёлчью.
— А не зачем, Данил. Просто это правда. Мне очень хотелось бы сейчас посмотреть на то, как ты возвращаешься домой. Как ты мучаешься виной и пытаешься построить новые дороги к семье. Ты знаешь, я бы на это даже посмотрела с какой-то долей сарказма, что ли. А потом бы, словив удовольствие, а так и быть... —Взмахнула рукой. — И сказала бы: ну, хорошо, мы с тобой попробуем заново.
— Илая… — Позвал Данила, вставая из-за стола и подходя ко мне. — Мы уже пробуем заново.
Я посмотрела на него, как на глупого ребёнка, давая понять, что не стоит желаемое за действительное воспринимать. Не стоит думать, что все проходит и когда-нибудь и наша с ним боль пройдёт.
— Тебе нужна помощь.
— Так вот, помоги. — Посмотрев ему в глаза, честно сказала я. — Так вот, помоги, Дань — не насилуй дальше, не души.
Я встала из-за стола и снова ушла к себе в спальню.
Апрель всегда навевал на меня чувство того, что что-то кончается, что-то начинается. Талая вода от вчерашнего грязного снега омывала бортики тротуаров и стояла грязными лужами в рытвинах на асфальте. За городом же пахло сырой землёй и начавшейся просыпаться травой, которая, выбиваясь из-под чёрного дёрна, резала взгляд своей яркостью.
Ещё в апреле очень сильно пахло мимозой и ландышами.
Ну, ароматы цветов — это из-за работы, из-за того, что у нас на витринах зацветали „луковичные: нарциссы проклёвывались, потом мускари.
Я не могла контролировать свою жизнь. Она шла как-то в параллель со мной. И когда я переключалась, глядя на все со стороны, я видела все ту же тень —безмолвную оболочку себя прежней: мерзко похудевшую, потускневшую, с синяками под глазами, которые тщательно скрывал консилер. Только ни одна косметика не добавит блеска глазам и свежести кожи. Нет волшебного средства, которое подарит сияние улыбки.
Мне было пусто без него. Я же взрослая. Я же правильная. Я не малолетка пубертатная для того, чтобы сходить с ума. И по идее я не должна была ничего этого чувствовать. По правильному я должна была тряхнуть плечами и смело идти дальше, строить свою жизнь.
Только мне хотелось обнимать подушку, лежать на боку, поджимая ноги к животу и плакать.
Наверное, именно поэтому с какой-то опаской и осторожностью в гости приезжал Кирилл. Он привозил сладкие десерты. А один раз: особенно вкусные профитроли со сливочным кремом и в шоколадной обсыпке. Мне понравилось. Они были очень к месту, когда я заварила малиновый чай.
Или вот Давид с типичной ему медлительностью и осторожностью задавал вопрос за вопросом.
— Что у вас было в Москве?
— Ничего. — Скрывая улыбку, произнесла я. Потому что не собиралась никого посвящать в подробности своих московских каникул.
— Ты приехала другой.
— Это тебе так кажется. Я приехала точно такой же. Просто ты не заметил.
— Трудно не заметить, когда ты вся угасаешь. Давид смотрел на меня.
— Давид. — Я села напротив сына и покачала головой. — Не надо. Не надо думать, будто бы что-то произошло ужасное в Москве. В Москве все было прекрасно. А потом я вернулась домой в свою обычную жизнь.
— Мам, но так не бывает, что ты просто выключена.
— Бывает. Это происходит от того, когда доходит, что что-то было не так.
— А
