– Тебе помочь? – участливо спросил Док.
– Как? – воздел руки кверху Ефим Аркадьевич.
– А вот так, – объяснил добрый доктор, дав профессору изрядного пинка. Тот шлепнулся в воду, как трактор с обрыва, и, стеная и фыркая, поплыл против течения.
Потом немного развернулся и, сверкая отмывшимся задом, направился к противоположному берегу, теперь уже напоминая не хряка, а безрогого лося.
Наша река никогда не была широкой, но я забеспокоился и собрался плыть за ним.
– Не боись, – осадил меня Шаман. – Он не хилее тебя будет. Только с пузом.
И точно.
Профессор доплыл до того берега и вернулся. Можно сказать, почти Белоснежкой.
Нет, нельзя сказать. Вряд ли Белоснежка была такой мохноногой. И мохногрудой…
– Вот ты какой, Док, – укорял его на обратном пути профессор. – А ведь клятву Гиппократа давал.
Док хитро посмеивался в усы.
– А ведь раньше ты был другой, Док, – продолжил нытье Береславский. – Раньше ты бы так со мной не поступил. До встречи с ней.
– С кем – с ней? – не понял Док.
– С козой, – объяснил рекламист. – Она взорвала твой мозг и изменила сознание.
– Ну, гад, – только и выдохнул Док.
– А что за коза? – поинтересовался я.
– Док расскажет, – перевел стрелку профессор. – Он по ним специалист.
Однако Док не только не рассказал, но даже показал Ефиму кулак. Я понял, что это у них глубоко личное, и отстал.
А потом все разделились. Стас с Доком и Татьяной Валериановной пошли гулять по деревне. А Шаман взял меня и Береславского и повел…
Вот этого я точно не ожидал.
Он привел чужака – пусть и моего друга – к родовому капищу.
Огромный камень и много маленьких камней. Большой сухой ствол с несколькими ветками, на которых – сотни белых и розовых тряпочек.
Это место точно не для туристов.
Но Шаман никогда и ничего не делает зря.
Мы постояли немного молча. Ефиму ничего не объясняли. Да он и так понял, с уважением отнесшись к чужой святости.
– Так ты думаешь, Ефим Аркадьич, что помогать слабым народам не надо? – спросил дед профессора.
А ведь не присутствовал при наших беседах!
– Помогают больным, – ответил тот. – Чтоб выздоровели.
– А разве мы не болеем? – спросил Шаман.
– Боюсь, что вы не болеете, – вздохнул Ефим. – Боюсь, что вы не соответствуете изменившемуся миру.
– Я тоже этого боюсь, – грустно согласился Шаман.
– Да ты что! – взвился я. Что же, вся моя деятельность никому не нужна? А как же идея с резервацией?
Как оказалось, про резервацию я сказал вслух.
Береславский задумался.
– Резервация как первый шаг, временный, годится. Чтобы просто не потерять этнос. А дальше все равно нужно перестраивать народ к новой жизни. Потому что перестроить мир под старую жизнь не удастся. Ну не захочет твоя Смагина прокуковать в избе всю молодость. Даже рядом с тобой.
– Значит, все-таки помощь? – уточнил Шаман.
– Больному – да, – согласился Ефим. – Если начнет поправляться – пусть пашет сам. Система должна быть самоподпитываемой. И устойчивой к внешним возмущениям.
– А если не начнет поправляться? – спросил я.
– Похоронить, – со вздохом ответил рекламист.
Потом мы еще долго говорили. Особо задели приведенные Береславским примеры «резерваций». Все – фактически из одного времени и даже одного географического места.
Один – нынешняя Палестина. Единственное в мире полугосударственное образование, уже три поколения живущее исключительно подаянием. Кормит – весь мир.
И в абсолютных цифрах, и на душу населения – куча бабок. И – минимум счастья. Даже не счастья, а элементарной жизненной защищенности.
Но и эта вялотекущая и безрадостная жизнедеятельность мгновенно прервется с прерыванием потока помощи.
Второй пример был с кибуцами. Тоже, по сути, резервация: уже не для попрошаек – все трудятся и зарабатывают сами, – но для тех, кто не готов в одиночку биться с окружающей действительностью. Сыты, обуты и дети образованны. Однако количество этих «неготовых» всегда постоянно и не превышает трех-пяти процентов от всего населения. Во все времена.
И третий пример – с самим государством Израиль.
Все начиналось как типичная резервация. Цель – сохранение этноса и его духовности. Сначала в бой пошли идеалисты: они отдавали идее все, часто включая и жизнь. И на этом этапе им требовалась материальная помощь извне.
Но когда задача сохранить – духовность, святыни, генофонд и даже язык (его пришлось реконструировать по священным книгам) – была выполнена, поставили следующую задачу – развить и приумножить.
– А ты считаешь сегодняшний Израиль навеки укоренившимся? – с сомнением спросил я. – При таком-то обилии врагов?
– Ну, больше полувека уже живут. Несмотря ни на что. Но вообще-то навеки или не навеки – уж точно определяют не люди, – улыбнулся профессор. – Просто люди должны делать все от них зависящее, чтобы навеки.
– В общем, начиная со второго варианта сценарий «резервирования» становится перспективным, – подытожил Береславский.
После, уже в избе, Шаман заставил Береславского еще разок обнажить свой немалый торс и даже уложил его на лежанку. Затем тщательно потер ему – повыше брюк, пониже лопаток – какой-то вонючей мазью и пару раз что-то там в спине торкнул. Профессор взвыл, а потом, прислушавшись к себе, разулыбался: то, что гнусно тянуло несколько лет, вдруг ушло бесследно.
– И больше не заболит? – счастливо спросил он.
– Заболит, конечно, – успокоил Шаман. – Ты ж не молодеешь. Пойдешь к хорошему мануальному терапевту. У тебя в поясничном отделе защемление. – Он говорил простыми словами, но я-то знал, что Шаман и с Доком способен пообщаться на одном языке. – И вот тебе еще, – протянул он рекламисту склянку из темного стекла.
– А это зачем?
– Общеукрепляющее, – объяснил дед. – По одной капле в чай. Неделю капаешь, неделю – нет. Три раза в день. Три цикла. Легко запомнить.
– И что будет?
– Надеюсь, что ничего, – усмехнулся Шаман. – А вот без этих капель – будет чего.
– Почему? – напрягся рекламист.
– Потому что не молодеешь, я же сказал. И на стуле целыми днями зад греешь. И на баб расходуешься не по возрасту.
Ефим почтительно и с некоторым смущением слушал Шамана. А потом, как мне показалось, вдруг с ужасом представил, как если бы его Наташка обладала такими же способностями. Спина бы у него, конечно, не болела. Но…
Уезжали – уже начало темнеть. На прощание Шаман удивил меня еще раз. Он подарил Ефиму амулет – маленький многоугольник из вылежанной в реке лиственницы. На нем непонятным образом был искусно выведен наш орнамент. Непонятным – потому что я сам пытался резать ножом вымоченную древесину. И топором – тоже бесполезно. Но как-то дед это делает. На то и Шаман.
