ее родила. Таскала ее в слинге по съемкам, водила в детский сад, плела косички, ходила на совершенно идиотские утренники…
— Если скажу да — ты поверишь?
— Не очень, — смеется Адиль.
— Ну, тогда не буду врать. Я в полном шоке.
— Почему? Я люблю Милану. А она любит меня. К тому же она вполне может окончить учебу в Нью-Йорке.
— Почему там? — хмурюсь я.
— Потому что я там живу.
Только этого мне не хватало. Чтобы он увез мою девочку за тридевять земель.
— Мне это надо переварить!
Прикрываю глаза. Надо как-то найти опору… Она точно есть. В конце концов, Миланка просто ему откажет — и все. Моя девочка не захочет уезжать от семьи. Наверняка не захочет. А если она и согласится, то мы живем не в каменном веке! Есть куча способов поддерживать связь. По видео… Да и самолеты летают исправно.
— Я действительно очень люблю Милану. Обещаю, она никогда не пожалеет, если согласится.
Втянув поглубже воздух в легкие, открываю глаза. Невольное уважение вызывает, что он так свободно говорит с чужим человеком о своих чувствах. Не каждый мужчина так может. А уж от горца я такого вообще не ждала. Это подкупает. Но не так, чтобы я прямо сходу приняла эту ситуацию.
— Ей понравилось колечко из последней коллекции Мессика, — вздыхаю я и увлекаю Адиля к витринам. Доставая кольцо, ловлю себя на мысли, что жизнь стремительно меняется, не спрашивая, готова ли я к этому или нет.
Глава 5
Милана
— Ты с нами, или тебя твой красавчик встретит? — голос Полины врывается сквозь пелену мыслей, возвращая меня в реальность. Я нехотя отвожу взгляд от окна — капли дождя стекают по стеклу. Всё серое. Небо, улица, настроение.
— А? — свожу брови.
— Бэ! Ты чего в облаках летаешь? — подначивает до этого молчавшая Катя, наигранно закатывая глаза.
— Если бы ты замутила с таким мужиком, как Дементьева, ты бы тоже была не здесь, — с ехидцей парирует Поля.
Я улыбаюсь. Им ведь и правда кажется, что раз я отхватила такого парня, то только о нем и думаю. Ну, еще бы. Адиль — красивый, взрослый, внимательный, щедрый, заботливый. Мечта, а не мужик. Но они не видят того, что скрывается за этой картинкой. Впрочем, тут я, наверное, сама виновата. Откуда им знать о моих переживаниях, если я не привыкла ими делиться? Вряд ли даже моя мать на самом деле догадывается, что ее предостережения проникают в меня так глубоко. Что каждое ее «а вдруг» съедает меня по ночам. Что я просыпаюсь под утро и думаю: «А вдруг мама права? А вдруг я действительно слишком влюбилась, чтобы видеть реальность?». Все кругом твердят, что я молодая, неопытная, впечатлительная, и потихоньку я сама начинаю этому верить.
Слишком часто я прокручиваю в голове катастрофические сценарии. В них он уходит. В них он выбирает другую. В них я всегда остаюсь одна, а все, что было, оказывается миражом, который исчезает прямо на глазах. Я звоню, а он не берёт трубку. Я жду, а он не приходит. Я кричу, а он не слышит. Фантазии, живущие лишь у меня в голове, отравляют реальность. Я себя накручиваю до тошноты. А потом вижу его — и всё затихает. Я так сильно его люблю, что внутри щемит от одного его взгляда. Мы как две половинки одного целого. Да, я молода, но почему-то кажется, что именно его я искала всю свою жизнь. И сто жизней до этого… В каждом своем воплощении.
— Милан, — снова Полина. — Ты чего? Всё в порядке?
Я киваю.
— Да. Просто задумалась.
Катя скрещивает руки на груди.
— Ты бы лучше думала о том, что будешь делать с клеймом чернильницы, когда он тебя бросит.
Воздух застревает в лёгких. Кто-то испуганно хихикает. Кто-то делает вид, что не услышал. А у меня в ушах — давящая гулкая тишина, как будто этот кто-то резко выключил звук. Губы дрожат. Но черта с два я позволю этой суке увидеть, что ее слова достигли цели.
— Эй! Матросова, базар фильтруй, — взвивается Поля. — Что ты несешь?
— А что я такого сказала? — пожимает плечами Катя, даже не пытаясь как-то замаскировать злорадство. — Вы как будто сами не знаете, что…
— Заткнись, — говорю я тихо. Очень тихо. Но голос звенит, как лёд, перед тем как треснуть. — Просто… заткнись.
Матросова прищуривается.
— А ты чего мне рот затыкаешь?!
Я встаю. Не потому что хочу сцены. А потому что не могу больше делать вид, что все хорошо, когда в меня откровенно плюют.
— Ты понятия не имеешь, что у нас с Адилем. И если ты считаешь, что можешь судить кого-то по признаку этнической составляющей, то мне тебя очень жаль. Это мерзко.
Теперь повисшее в воздухе молчание вполне реально. Никто не смеётся. Никто не бросает тупых шуточек или острот. Даже Катя молчит. И это — уже победа.
Мама любит повторять, что я родилась не в то время. Мол, была бы я тургеневской барышней — с моей тонкой душой, мечтательностью и уязвимостью — всё было бы иначе. Однако она ошибается, я — порождение двадцать первого века с его гаджетами, подкастами, правами и феминизмом. Я умею быть резкой. Умею спорить. Умею обороняться и отстаивать личные границы.
Но каждый раз, когда я сталкиваюсь с настоящей, обнажённой ксенофобией — меня как будто выкидывает из своей эпохи. Сначала думаешь: «Нет, не может быть». Потому что, ну правда, мы же все выросли на мультикультурализме, на свободе, на идее о том, что любовь не имеет границ и национальностей. И когда от кого-то слышишь это мерзкое слово — «чернильница», то поначалу даже не веришь своим ушам.
Тебя судят за то, кого ты полюбила. Тебя обесценивают за то, что ты не вписываешься в их узкий шаблон. Им неважно, что он — добрый, умный, честный. Им важно, что у него другая фамилия. Другая вера. Другие черты лица. И в их голове это уже делает его человеком второго сорта. А тебя — глупой. Или доступной.
Подхватываю рюкзак, закидываю на плечо и выхожу прочь из кафешки. Полина бежит за мной.
— Милан, подожди!
— Все нормально, Поль. Хочешь — оставайся. Вы же в кино собирались.
— С кем? С этой дурой? Ты серьезно?! Да я теперь с ней на одном гектаре срать не сяду!
Оборачиваюсь к подруге с улыбочкой до ушей. Все же надо признать — я бы изменила к ней отношение, если бы в
