часами лежали здесь на одеяле, читали книги и играли. Она часто говорила мне, что чувствует себя виноватой из-за того, что ее нет рядом, чтобы отвозить меня в школу или укладывать спать каждый вечер, но воспоминания о наших солнечных днях с лихвой это компенсируют.
Высокий дуб стоит в круге посреди луга. Когда-то дорогу к нему указывала расчищенная подстриженная тропинка, но это была моя обязанность, а я давненько здесь не был. Сейчас она заросла, но я все еще могу пробираться сквозь нее.
Я сажусь на свое обычное место у подножия ствола. На наше место. Идеальный маленький уголок для двоих, где древние корни пробились сквозь почву.
— Привет, Солнечное сияние, — говорю я вслух.
Мы с Хизер впервые поцеловались на этом месте. Мы ждали этого все лето. Мы всегда проводили школьные каникулы вместе, гуляя по лесу, перетаскивая картонные коробки и доски старого дерева на луг и создавая здесь свой собственный мир.
В то лето, когда нам исполнилось по четырнадцать, все стало по-другому. Мы стали почти взрослыми, слишком взрослыми для того, что можно было бы счесть ребячеством. Мы чувствовали себя неловко в собственной шкуре, нас легко было смутить. В школьные годы мы изо всех сил старались не привлекать к себе внимания, чувствуя, что мы что-то значим. Когда мы оставались вдвоем, нам всегда было легко. Не было необходимости быть кем-то еще, но мы провели то лето под деревом, постоянно обдумывая каждое мгновение, не в силах найти слова, чтобы выразить свои чувства.
Хизер начала больше заботиться о своей одежде и внешнем виде. Теперь она носила платья и обтягивающие шорты, а не наши обычные спортивные штаны и футболки, чтобы лазить по дереву. Каждый день она приносила с собой плед для пикника, и мы часами слушали музыку через наушники. По ночам я загружал музыку и записывал компакт-диски с миксами, чтобы мы могли их послушать, тщательно подбирая тексты, чтобы убедиться, что в них достаточно скрытого смысла, чтобы признаться ей в своих чувствах. Мы лежали на спине совершенно неподвижно в тени дерева, стараясь не двигаться, чтобы диск не «выскочил». Я всегда чувствовал, когда мы лежали очень близко друг к другу. Если бы я пошевелился, то мог бы дотронуться до нее, но мне не хватало смелости выяснить, будет ли это нормально или нет.
Иногда мы приносили книги и тихо читали рядом друг с другом, а иногда зачитывали отрывки вслух. Ей нравилась сила слов, и ее страсть к книгам была заразительной. Иногда она доставала старые любовные романы из маминого книжного шкафа, и мы покатывались со смеху при упоминаниях о стержнях, жезлах и сияющих шарах. Она бы посмеялась, узнав, что я вновь читаю романы.
Мы много фантазировали. Но приключения, которые мы планировали, уже были не столько о наших детских полетах на Марс, сколько о жизни, которую мы надеялись прожить. Мы часами говорили о том, куда бы нам отправиться. О том, что мы могли бы увидеть и сделать. Кого мы могли бы встретить в наших путешествиях. Мы говорили о людях, которыми, как мы надеялись, станем. Мы все это планировали прямо здесь, под деревом, давая бесконечные обещания, ни разу не сказав того, чего не имели в виду.
Это всегда были «мы». Никогда не было сомнений, что мы испытаем все это не вместе.
Она научила меня плести браслеты дружбы, зажимая один конец между коленями, а пальцами завязывая узел за узлом, пока не получались замысловатые узоры. Мои были чертовски убогими, а ее — настоящим произведением искусства.
Мы провели то лето, постепенно сближаясь, и к последней неделе она уже читала мне, а я лежал, положив голову ей на колени. Она гладила меня по волосам и иногда пела мне. Иногда мы держались за руки, слушая музыку, а в какой-то момент даже обнялись на прощание, перед тем, как пошли ужинать каждый своей дорогой.
Однажды утром она пришла в плохом настроении. Я помог ей расстелить одеяло, но когда сел, она прислонилась к дереву и надулась, скрестив руки на груди.
— Что не так? — поинтересовался я.
— Ты когда-нибудь меня поцелуешь? — раздраженно спросила она.
Я встал к ней лицом. Положил руки ей на бедра. Она сделала то же самое, и мы прогнулись в талии. Это изменило нашу жизнь. Я сразу пожалел, что не поцеловал ее в первый же день летних каникул. Сколько времени мы потратили впустую, стесняясь друг друга, когда могли бы целоваться все дни напролет. Оказалось, что поцелуи — это все.
Мысленно я вижу тот день словно в замедленной съемке. Дерево в центре кадра, солнце, пробивающееся сквозь утреннюю дымку к его вершине, а затем опускающееся на другую сторону. А там, под ним, мы — переплетение конечностей, которое не разнимается до захода солнца.
То же самое мы проделали и на следующий день, и следующий, и лишь утром следующего дня, потому что мама повела ее покупать новые туфли. Я помню, что они были блестящими, черными и массивными и выглядели немного нелепо на ее длинных худых ногах, но что я знал об обуви и моде?
Мы пришли на первый день десятого учебного года, на наших запястьях красовались браслеты дружбы, которые мы обещали никогда не снимать. К обеду нам обоим написали замечания, что на следующий день их нужно оставить дома. Мы вели себя так, словно это была самая большая несправедливость в мире. Сейчас это кажется смешным, но тогда мы чувствовали себя словно Ромео и Джульетта, которых пытаются разлучить. Как влюбленные юные бунтари, мы носили их на лодыжках, спрятав под длинными носками и брюками. Наш маленький секрет. Все они до сих пор хранятся у меня в коробке.
Иногда я жалею, что мы не похоронили ее здесь, чтобы я мог лежать на земле и чувствовать близость к ней. Вместо этого мы развеяли ее прах. Она повсюду: в земле, в ветвях, в дуновении ветерка, но всегда вне пределов моей досягаемости. И все равно я провожу пальцами по траве.
— Ну, я кое-кого встретил. — Мое сердце так сильно болит, когда я произношу это вслух. В любом другом контексте это была бы ужасная новость, которой не стоило бы делиться со своей женой. — Я переспал с
