спинки дивана, чтобы сорваться с места. Главное сейчас — не выдать себя.
На кухне масло уже начинает громко трещать, и в воздухе отчетливо ползет едкий запах гари. Тонкая синтетическая нить плавится прямо сейчас, но Герман, ослепленный своей похотью и жаждой мести, абсолютно ничего не замечает. Его взгляд прикован к двери.
— Знаешь, я тут подумал... - продолжает он со сладострастным придыханием. — Оставлять финальный аккорд Бейбарысу — это слишком скучно. Снайпер просто будет держать Батянина на мушке сзади, чтобы мой дорогой братец даже не дернулся. А вот стрелять буду я сам. Лично. Пущу пулю ему в лоб ровно в тот момент, когда на его глазах возьму тебя и буду на пике блаженства. Представляешь его лицо в эту секунду? Моё удовольствие и его смерть сольются в одно идеальное мгновение.
Судорожно сглатываю, подавляя тошноту. Никакой дерзости. Мне нужно убаюкать его бдительность, убедить, что моя вспышка строптивости окончательно погасла от страха.
— Я поняла, Герман... - шепчу, послушно опуская ресницы и даже не пытаясь убрать его руку со своей груди. — Я больше не буду сопротивляться. Ты победил. Просто... не делай мне больно. Я сделаю всё, как ты скажешь.
Моя показная капитуляция действует безотказно, и его напряженные мышцы слегка расслабляются.
— Какая умница, — шепчет он, поглаживая меня по щеке холодным дулом пистолета. Затем взводит курок с сухим металлическим щелчком и, не сводя горящего предвкушением взгляда с двери, чеканит: — Время вышло, Лиза. Пора встречать гостей!
Глава 50. Иллюзия выбора
Я стою, вжавшись лопатками в холодную спинку дивана, и чувствую, как в комнате густеет осязаемое безумие. Герман, притиснув меня к себе одной рукой, свободной достает телефон и бросает в трубку:
— Батянина брать на мушку в лоб, как только высунется, но стрелять только по моему сигналу. Понял? Смертельный выстрел — мой. Я хочу лично нажать на курок, когда буду...
Он не успевает договорить. Внезапно мир просто выключается.
Связь в телефоне Германа обрывается на полуслове коротким гудком, а электричество отключается. Больше нет негромкого гула кондиционеров и мягкой подсветки. И — самое главное, — затихает мощная, утробная вытяжка на кухне. Я сразу чувствую эту перемену. Значит, теперь моему плану ничто не помешает: дыму некуда уходить, и он накроет нас, как тяжелое одеяло, за считанные секунды.
Пасмурный серый свет из огромного окна безжалостным пятном падает на разгромленный пол. В этой жутковатой тишине перья от подушки похожи на пепел, а осколки хрусталя — на чистый лед. Но дальний конец залы, там, где расположился глубокий эркер с тяжелыми портьерами, скрывающими другое окно, тонет в густой непроницаемой тени.
Герман чертыхается, отбрасывая бесполезный телефон. Его пальцы болезненно впиваются в мое плечо.
— Андрюша пришел, — хрипит он мне в самое ухо. — Решил поиграть в партизана? Ну-ну...
И тут тишину разрывает грохот содрогнувшейся входной двери, которая распахивается от какого-то внешнего толчка. Пыль, куски дерева, звон металла... и в проеме образуется плотное облако. Герман мгновенно вскидывает пистолет, целясь в эту завесу и ожидая, что сейчас оттуда появится долгожданный гость.
Но Андрей не был бы Батяниным, если бы полез в лоб, как мальчишка.
В ту же секунду из угла гостиной, где находится эркер, доносится тихий противный скрежет металла по металлу. Я дергаю головой на звук и не верю своим глазам: за полузадернутыми портьерами тяжеленное бронированное окно, которое, кажется, и танком не вышибить, начинает медленно, как в замедленной съемке, вваливаться внутрь. Словно его выдавливает какой-то невидимый огромный домкрат.
Из темноты плотной шторы бесшумно выступает мужская фигура, словно соткавшись из самого мрака. Она делает один короткий расчетливый шаг и тут же вжимается плечом в край тяжелого дубового шкафа, используя его как щит.
Батянин!
От одного его вида у меня в груди всё сжимается. Это не тот Андрей, который обнимал меня по утрам. Сейчас это сгусток стальных нервов и ледяного спокойствия. Он смотрит на брата как на мишень, которую нужно устранить, и в этом взгляде столько тяжелой мужской силы, что на мгновение я забываю дышать.
— Ствол на пол, Герман. Живо, — бросает он.
Мрачко вздрагивает. От неожиданности его аж ведет в сторону, но он тут же вцепляется в меня, как в спасательный круг. Одной рукой дергает меня на себя, перекрывая свою грудь моим телом, а второй с силой вжимает пистолет мне в висок. Я чувствую, как его рука мелко подрагивает — то ли от предвкушения, то ли от бешенства.
— Это ты мне говоришь? — Герман заходится в сорванном лающем смехе, прячась за мое плечо. — Ты правда так думаешь, братец? Ты на себя-то глянь.
Я вижу, как через оседающую пыль выбитой входной двери из темного коридора прорезается тонкий красный луч. Точка медленно ползет по черной куртке Батянина вверх, замирает на секунду на кадыке и окончательно останавливается четко у него между глаз.
— У тебя пять секунд, Андрюша, — шепчет Мрачко, и я чувствую, как его палец до белизны впивается в спусковой крючок. — Пять секунд, чтобы понять: ты уже труп.
В гостиной повисает такая тишина, что я слышу собственное бешеное сердцебиение и то, как на кухне с сухим треском кипит раскаленное масла. Время растягивается, превращаясь в густой кисель. Я кожей чувствую, как между этими двумя мужчинами натягивается невидимая стальная струна — еще мгновение, и она лопнет, заливая всё вокруг кровью.
Батянин не двигается. Красная точка снайпера замерла у него между глаз, как клеймо, но он даже не ведет бровью. Его взгляд, тяжелый и прямой, прикован к руке Германа, сжимающей пистолет у моего виска.
На его жестком лице едва заметно перекатываются желваки, и черные глаза сужаются, превращаясь в две узкие щели. Он профи до мозга костей. Сейчас в его голове работает не страх, а холодный компьютер, и он за долю секунды просчитывает расклад. Если он нажмет на курок, Герман успеет застрелить меня на голых рефлексах, а снайпер из коридора мгновенно поразит свою цель.
Любой риск для моей жизни для него — абсолютное табу. И этот расчет, эта мгновенная готовность пойти на дно ради меня, читается в его лице яснее ясного.
И Батянин делает свой выбор. Мужской, окончательный выбор защитника.
Медленно берет свой пистолет двумя пальцами и кладет его на паркет, показывая пустые ладони. Даже в этот момент он выглядит не сломленным, а пугающе опасным, словно сжатая пружина.
— Отпусти её, — его голос вибрирует от напряжения. — Я здесь. Делай со мной, что хочешь.
— На колени! — командует Герман. — Выйди на
