Я позвонил Скутеру и сказал, что ему нужно приехать. А потом в течение следующих трех дней дежурил у ее кровати. Скутер не смог приехать. У него была работа и семья, и ему было не до этого. Казалось вполне закономерным, что все закончится, когда мы с матерью останемся вдвоем, как всегда. В последний день она в основном лежала без сознания, спала под звуки мониторов и капельниц. Я чувствовал, как ее тело покидает жизнь.
На третью ночь, сразу после краткого визита Скутера, она очнулась. В больничном крыле было тихо. Яркое освещение было отключено, но бирюзовые глаза моей матери сияли. Я взял ее за руку, не ожидая, что у нее хватит сил заговорить. Но потом она пошевелила губами, уже слипшимися и покрывшимися коркой от недостатка воды. Я их смочил. Туман в ее глазах рассеялся. Мама была в сознании, и все понимала.
— Сэм, — прохрипела она.
— Да, — ответил я, наклоняясь, чтобы лучше ее слышать.
— Я знаю, — выдохнула она.
— Знаешь? — спросил я.
Мама сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь собраться с силами.
— Куда ты... ходил... по ночам.
Отрицать не было смысла. Я находился наедине с мертвой женщиной, а мертвые женщины не могут раскрыть ваши секреты.
— Я пыталась. Пыталась тебя защитить.
— Ты защитила, мама, — заверил ее я.
— Ты не такой как все. Я знала.
— Никто не причинит мне вреда, мам. Ты можешь отдохнуть. Обещаю, что позабочусь о себе. Тебе больше не нужно меня защищать.
— Нет... — она замолчала, казалось, устав от этих коротких высказываний. — Не от них. От. Тебя.
Ее слова отбросили меня назад, словно стенобитный таран. Ее драгоценный мальчик. Ее ангел. Все это время я думал, что мать считает меня особенным, непонятым. Но она видела темноту. Увезти меня означало защитить меня и всех остальных... от меня.
Впервые за все время, что я себя помню, по моим щекам потекли слезы. Мама снова закрыла глаза и больше не произнесла ни слова.
Сидя там в темноте, рядом со своим единственным верным союзником, я понял, что она всегда была одной из них. Мать сделала меня таким. Я всегда был одинок. Она тоже считала меня ненормальным. И теперь, когда ее не стало, меня уже ничто не держало в этом мире. Если она жила, чтобы защитить меня и всех остальных от меня самого, что ж, теперь зверь был выпущен на свободу. Долгие годы я наблюдал за жизнями других людей, и существование моей матери мешало мне преодолеть невидимую стену. Я мог ходить по их домам, рассматривать их вещи, наблюдать за ними сквозь окна, но не мог лишить их жизни. Не мог к ним прикоснуться.
Через пару часов, когда мать находилась в коматозном состоянии, я наклонился и прошептал ей на ухо то, что все эти годы чувствовал в глубине души, но слишком боялся в это поверить. Она была для меня всем. Моей мамой. Моей спасительницей. Но я всегда знал, что она меня погубила. Я винил во всем отца. И он заслуживал порицания. Но я не мог позволить себе злиться на нее, на единственного близкого мне человека. И она использовала это против меня.
— Хочу, чтобы ты знала, что я ненавижу тебя, больная сука. И ты никого не спасла, включая меня. Если ты это услышишь, хочу, чтобы ты знала, что в твою честь прольется много крови. Я тебе это обещаю. Никто не спасется.
Мать скончалась несколько часов спустя, так и не открыв глаза.
ГЛАВА 29
ВЕСПЕР
Я сижу, прислонившись спиной к запертой двери дома и уставившись на растертое по полу кровавое пятно. У меня так много вопросов, требующих ответа. Почему шериф оставил меня здесь? Как он меня нашел? Почему он был в штатском? Где, черт возьми, Сэм?
Все кончено, так и должно быть. За время моего пребывания здесь я столько раз представляла, что будет, если меня найдут. Я воображала себе толпы полицейских, вышибающих двери, или даже тайную спецоперацию, при которой они прокрадываются в дом и забирают меня у моего похитителя. В последнее время я об этом не задумывалась. Нет, вместо этого я представляла, как будет выглядеть ребенок. Размышляла о своем будущем, иногда счастливом, иногда не очень.
Я понимаю, какой выбор сделала. Я сделала его в надежде, что со мной останется Сэм, которого вижу сейчас, что каким-то образом его тёмные потребности поутихли. Но я все еще не понимаю, что происходит вокруг. Я не хотела, чтобы меня спасали, но теперь, будучи запертой здесь человеком, который должен был увезти меня в безопасное место, даже против моего желания, я начинаю верить, что все гораздо сложнее, чем мне казалось.
Время течет медленно. Кричать здесь бесполезно, поэтому я жду, прислушиваясь к любым звукам за дощатой стеной дома. Наконец, я слышу рядом шаги. Мне известно, как ходит Сэм, когда что-то не так. Я знаю это, как биение собственного сердца.
— Сэм? — осторожно зову я.
— Сэм! — кричу я, колотя в дверь.
Он отпирает ее, и я падаю в его объятия. Не знаю, как он меня примет. Наверное, обвинит меня в том, что я ушла, если у него есть хоть какое-то представление о том, что произошло. Насколько ему известно, я сбежала.
— Здесь кто-то был. Я узнала его и почти на сто процентов уверена, что это шериф. Он может вернуться, — лихорадочно повторяю я.
Сэм успокаивает меня, нежно проводя рукой по моей голове. Затем отстраняется и кивает, как будто уже знает.
— Ты тоже его видел?
Когда я думаю о том, что он мог сделать, на меня, словно раскаленная смола, накатывает страх.
— Я не понимаю. Ты... — Я не могу заставить себя спросить. Моя хрупкая фантазия, в которой он мог бы стать лучшей версией себя, держится на нескольких словах.
Сэм качает головой.
«Нет, я не причинил ему боли».
Он смотрит на меня глазами цвета ледникового льда, зачастую такими холодными, и делает все возможное, чтобы согреть их, сфокусировавшись на мне. Сэм не отводит взгляда, пока я не начинаю смотреть на него так же спокойно, и тогда он размеренно кивает.
«Все нормально».
— Ребенок, он пропал, — бормочу я.
Сэм качает головой в сторону двери и выводит меня
