и снова села, деревянная ножка гнулась, стонала и начинала трескаться.
Тук, тук, тук, тук.
Перед ней возникло туманное сияние, свет мерцал и обретал форму. Ангел. И он... пел. Музыка заставила ее отвернуться от ревущего отца, от этой магнитной преисподней, завороженно следя за нотами, которые вылетали изо рта ангела и покачивались в воздухе, медленно проплывая мимо. Деревянная ножка скамьи заскрипела, и девушка, задыхаясь, рванулась вверх, схватившись за одну из этих нот и держась за нее изо всех сил.
«Ты маленькая мерзкая шлюха. Ты заслужила это».
Тяга усилилась, вакуум поднял ее с пола и закружил, ноги повисли над черной бездной. Но она все еще держалась за эту ноту, мягко покачивающуюся над ней, на ощупь теплую и мягкую, но в то же время увесистую. Налетел резкий ветер, и крики усилились, но ангельская песня продолжалась. Небесное существо оставалось рядом с ней, взгляд ангела был тверд, оранжево-красные волосы ярко контрастировали с пульсирующей тьмой вокруг. Так красиво. Как может существовать такая красота в такое время? Черное, адское уродство корчилось и стонало. Оно ненавидело красоту.
Ш-ш-ш, ш-ш-ш, ш-ш-ш.
Пальцы скользили, рыдания рвались из горла, когда девушка использовала все остатки сил, которых, как ей говорили, у нее не было, чтобы крепко ухватиться за красоту и отвернуться от боли. Рука ангела легла на ее руку, помогая удержаться. Держаться.
Тук, тук, тук, тук.
В нос Тринити ударило облачко пара, и она вдохнула, с силой втягивая воздух, когда ее отец упал в пропасть, и она сомкнулась вокруг него, засасывая в себя.
Ангел улыбнулся, и последняя нота растворилась под пальцами Тринити. Девушка упала на пол, воздух выбило из легких.
Открыв глаза, она в замешательстве уставилась на пространство вокруг. Красивый мужчина смотрел на нее с глубоким беспокойством, затем взял ее за руку и сжал ее.
— С тобой все в порядке, — сказал он. — Все хорошо.
Рядом с ней музыка оборвалась, последнюю ноту заглушила толпа полицейских, врывающихся в дверь.
ГЛАВА 50
Эмброуз протискивался сквозь толпу на улице вертя головой и осматривая людей вокруг, и вздохнул с облегчением, когда его взгляд наткнулся на единственное лицо, которое он отчаянно искал. Леннон заметила его через мгновение, и ее лицо отразило эмоции, которые, как он знал, должны были быть на его лице.
— Эмброуз. — Он увидел, как шевельнулись ее губы, когда она произнесла его имя, но не смог расслышать его из-за какофонии сирен и выкрикиваемых команд.
Полиция контролировала ситуацию, и он видел, как Франко Джироуна схватили, надели на него наручники и вытащили из здания, все еще бессвязно кричащего. Но раненых и мертвых только-только начали вывозить, и он потерял Леннон в этом хаосе.
— Извините, — сказал он, протискиваясь мимо кого-то.
Мириады красных стробоскопов от десятков полицейских машин, перегородивших улицу, придавали вечеру потустороннее, пульсирующее сияние. На мгновение ему показалось, что он проснулся посреди сеанса лечения и ничего из того, чему он стал свидетелем, не произошло на самом деле. Ничто из того, что его окружало, не было реальным.
Но потом он подошел к ней, притянул ее тело к своему, и она оказалась теплой и твердой. И девушка прижалась к нему, повторяя его имя снова и снова, произнося его как молитву.
— Ты все правильно сделала, Леннон. Ты спасла стольких людей. — Он знал, что есть и те, кого спасти не удалось, и они будут оплакивать этих несчастных позже. Но сейчас, сейчас ему нужно было дать ей понять, как он гордится ею. Как восхищается ее мужеством.
— Ты тоже, Эмброуз. Мы сделали все, что могли.
Мужчина кивнул, провел руками по ее волосам и прижался губами к ее виску.
— Я должна найти лейтенанта, — сказала Леннон через мгновение. — Мне нужно работать.
— Я знаю, — сказал он, чувствуя, как она дрожит. — Эй, все будет хорошо. — Он не знал, как и когда, но был уверен, что все так и будет, что они оба встанут на ноги. Отчаянно верил, что что-то хорошее — каким-то образом — произойдет после этого ужасного дня, когда погибли невинные люди и доктор, которого он любил и почитал, пожертвовавший собой. Но прямо сейчас Эмброуз даже не мог начать формулировать всю сложность происходящего, поэтому надеялся, что она услышит это в его голосе и почувствует в его объятиях.
Девушка подняла на него глаза, в которых было столько доверия, и он поклялся, что сделает все, что в его силах, — до конца своей жизни, — чтобы доказать, что достоин этого доверия.
Леннон снова притянула его к себе, словно ей нужен был этот контакт еще на одно мгновение, и он почувствовал, как ее сердце бьется рядом с его — тук, тук, тук, тук, — и спокойствие снизошло даже среди шума, неверия и душевной боли. Мой якорь. Мое мягкое место для приземления. Мой миротворец.
Через мгновение Леннон отпустила его и быстро поцеловала в губы, после чего отвернулась и направилась к множеству машин без опознавательных знаков, прибывших на место происшествия. Эмброуз тоже повернулся, его взгляд перешёл на тихий город вдали от окружающего его хаоса, не ведающий об ужасе, произошедшем совсем рядом. На темном небе сияла луна, мерцали звезды, и все вокруг выглядело таким мирным. Парень вспомнил, как они с Леннон однажды говорили о маленьких очагах тьмы. Они существовали, Эмброуз это хорошо знал. Но даже сейчас — особенно сейчас — он никогда не забудет о том, что маленькие очаги света тоже существуют, и их стоит искать.
ЭПИЛОГ
Двадцать семь лет спустя
Легкие занавески развевались на ветру, дувшем из открытого окна в конце коридора, ароматы розмарина и базилика, растущих в саду за окном, щекотали нос Кайсона ДеМарса. Он оглянулся на пианино, единственный предмет мебели, оставшийся в комнате. Его должны были перенести утром. Парень улыбнулся, снова повернувшись к окну, и готов был поклялся, что слышит, как в воздухе эхом разносятся ноты любимых мелодий его матери.
Кайсон повернулся и начал медленный обход комнат пустующего особняка на Пасифик-Хайтс, который когда-то принадлежал доктору Александру Суитону, но после его смерти перешел к отцу Кайсона и Джермейну Финчему, первопроходцам проекта терапии «Синяя птица».
Кайсон провел здесь большую часть своего детства, после того как его родители и остальные члены команды превратили величественный дом в приют для тех, кто недавно прошел курс лечения, и он хотел в последний раз пройтись по его коридорам. Своего рода завершение, заставляющее его сердце сжиматься от ностальгии, а также преисполниться гордости.
Он
