страшно. Что я там увижу?
Экран загорается почему-то так ярко, что слепит глаза.
Десяток сообщений и столько же прощенных вызовов.
Я открываю чат, пытаюсь читать пляшущие перед глазами строчки: «Сола, ты где?», «Ты опаздываешь», «Возьми трубку», «Что случилось? Авария?!!», «Ответь мне, пожалуйста!», «Пицца остыла, я ее выбросил», «Ты с мужем?», «Изменились планы, да?)))»
Последнее сообщение пришло полчаса назад: «Ладно. Я понял. Приятно провести время».
Никаких оскорблений. Но лучше бы он меня обматерил, чем вот это холодное, отстраненное и вежливое «приятно провести время».
Потому что в этом столько разочарования, что оно ощущается липким и удушливым даже через экран.
Руслан решил, что я променяла выходные с ним на выходные с мужем.
Слезы текут по моему лицу, капают на экран, смешиваясь и умножая свет пикселей.
Я не могу ему ответить. Что я скажу, господи??? Что?! «Прости, муж увез меня насильно»?
Это же бред!
Стук в дверь с той стороны заставляет меня дернуться, уронить телефон на пол с громким острым звуком.
— Сола? — голос Сергея по ту сторону двери звучит взволнованно. — Ты там долго. Все в порядке?
— Да! — кричу я, стараясь, чтобы голос не дрожал, но все равно получается какой-то противный визг.
Телефон на полу начинает светится — экран вспыхивает, обозначая паутину свежей трещины в углу. Я дергаюсь, надеясь, что это сообщение от Руслана, но на этот раз это действительно просто спам.
Ручка двери начинает прокручиваться — сначала медленно, потом резко и нервно.
— Сола? Открой, я хочу умыться.
— Нет! — Я беру телефон, на голых инстинктах тянусь к контактам, чтобы набрать Руслана. Только через секунду, когда ручка двери начинает дергаться с нервозностью кардиограммы, понимаю, что не могу ему позвонить. Как?! — Сергей, пожалуйста…!
— Почему ты закрылась? — Он стучит в дверь — неприятно, громко. — Что происходит, Сола?! Открой!
— Я не могу! — Зажимаю рот рукой, чтобы не сказать ему, что меня тошнит — от этой поездки, от этого номера, цветов, запаха и… от него. — Пожалуйста! Дай мне пять минут!
— От кого ты закрываешься? — Обида в его голосе сменяется ледяным подозрением. — Что с тобой?!
— Ничего! Просто… привычка! — Я сегодня вру так много, что еще одно вранье добавляю уже автоматически, без угрызений совести. — Я всегда закрываюсь в новых местах, ты же знаешь. Это просто рефлекс. Пять минут — и я выйду.
Муж вздыхает за дверью. Вздыхает.
Он не может не чувствовать, что стена между нами, которую он хотел убрать этой романтической поездкой, становится еще выше. Из каменной превращается в стальную.
Не понимает причини, ничего не может сделать.
— Ладно. Я жду, только не долго. Хорошо, родная?
Я что-то неопределенно мычу, и захожу в душ прямо в одежде.
В ледяную воду.
На пластиковый пол, обхватив колени руками. Вою, закусив проклятых халат, чтобы не было слышно.
Я чувствую себя в аду — пятизвездочном, пахнущем розами и с видом на краснокнижные голубые елки.
Глава двадцать шестая: Руслан
В моем мире тишина — это редкость. Обычно вокруг меня шум: гул моторов, звонки, голоса подчиненных, шорох денег, шелест шин по гравию. Все это звучит громко, агрессивно и требовательно, в ритме моего внутреннего метронома.
Но последнюю неделю я живу в ёбаном вакууме.
Кондиционер в кабинете гоняет прохладный, стерильный воздух. На столе — идеальный порядок. Подписанные договоры — в левую стопку, на доработку — в правую. Все четко, по регламенту. Я работаю как проклятый, с семи утра до десяти вечера, загоняя себя в этот ритм, как сваю в грунт.
Чтобы не думать.
Чтобы не чувствовать.
— Руслан Викторович, бронь. — Секретарша заглядывает в кабинет с выражением лица жертвы, которая идет на убой. В последнее время я реально как туча. — Вылет в шесть. Трансфер до гостиницы, номер «люкс».
В Варшаве будет битва не на жизнь, а на смерть, учитывая то, как польские фермеры «любят» нашего брата, но я шел к этому два года. О том, чтобы отправить Морозова, и речи быть не может.
Кроме очевидной причины — он тупо не умеет разговаривать и выбивать лучшие условия, вторая — я собираюсь попросить Серёгу на выход в ближайшее время. Добровольно или принудительно — как пойдет.
Отпускаю секретаршу кивком, беру телефон и, крутанувшись в кресле к окну, совершаю акт чистого рафинированного мазохизма, недостойного мужика моего уровня — смахиваю блокировку и открываю нашу с Солой переписку.
Она висит в топе не потому что там есть что-то новое, а потому я, блядь, туда ее «пришпилил» как сопливый школьник.
Что я там хочу увидеть? Хуй его знает, потому что последнее сообщение — мое: «… Приятно провести время».
Перед ним — еще десяток моих: коротких, злых, требовательных вопросы без ответов и криков в никуда.
А с ее стороны — ничего.
Ни «прости». Ни «я все объясню».
Просто серая пустота под моими «кирпичами» сообщений. Как дыра в асфальте посреди скоростной трассы: летишь, уверенный в сцеплении, а потом — бац! — и подвеска в хлам.
Я не стал удалять переписку — это было бы истерикой, поступком обиженного подростка, который рвет фотки бывшей. А я, хоть уже не жду, что она его оживит, внезапно маякнув хотя бы точкой, но удалять не хочу. Убеждаю себя в том, что это не из-за сантиментов, а как напоминание о том, что бывает, когда Руслан Манасыпов теряет контроль и начинает верить в сказки про «особенную связь».
Если бы она хотела написать, но не могла — по какой-то, хуй знает какой причине, но допустим — она бы сделала это. Не в тот же день, но может на следующий. Еще через день. Не важно — в ее распоряжении была целая неделя, но Сола молчит. Раньше мы перебрасывались сообщениями каждый день — иногда короткими, иногда — длинными, веселыми или пошлыми, не суть. Между нами был пульс.
А теперь линия на кардиомониторе выпрямилась — пациент сдох.
Ну или «пациентка» сбежала, решив, что здорова и в реанимации не нуждается.
Я ждал: сначала с непониманием, готовый расцеловать ее, как только появится, потом — с бешенством за непонятный игнор. Потом начало появляться липкое противное осознание, а сейчас осталась только мрачная тяжелая уверенность.
Она выбрала.
Не меня.
И оказалось, что «люблю» в нашей с ней истории не имеет никакого веса, когда на другой чаше весов лежит десятилетний счастливый брак.
Из мариинской впадины тяжелых мыслей меня выдергивает знакомый голос в приемной — Морозов.
Блядь.
— Я на пять минут, Марина, — слышу, как
