Без права на ошибку. Том 2 - Рене Эсель

— Ты что здесь делаешь? — спрашивает Лазарев и вопросительно приподнимает разбитую бровь над багровеющим глазом.

— Живой, — выдыхаю и чувствую, как тяжелый груз массой с добрый мешок цемента валится с моих плеч.

— Как видишь, — Лазарев осторожно ощупывает свой нос и морщится. — Черт, опять сломал. Олег где?

— Зачем пришел? — опомнившись, подскакиваю на ноги и с лицом разъяренной фурии перехожу в нападение. — Полз бы сразу в больницу! Там и зашьют, и пришьют и закопают.

— Недолюбливаю врачей, знаешь ли. Спросишь при случае у своей подружки, почему.

Я и так знаю. Сергей, новый Катин мужчина, владелец собственной клиники и какой-то крутой хирург.

— Весь ковер заляпаешь.

— Какой? — усмехается Лазарев и многозначительно указывает взглядом на покрытый ламинатом пол. — Его здесь отродясь не было.

— А теперь будет! — рявкаю в ответ, уперев руки в боки. — С минуты на минуту жду курьера.

— Вот я и помогу его постелить, — хмыкает Лазарев и, насвистывая что-то себе под нос, скидывает ботинки. — Раз Олега нет, я быстренько сполоснусь. А ты чайку сделай мне пока, Ленусь.

Ошарашенная наглостью, смотрю на то, как Лазарев бодро снимает пальто. Затем, держа его двумя пальцами, вытягивает перед собой и со взглядом дотошливой училки придирчиво рассматривает.

— Мда, жалко, — причмокивает Лазарев и откидывает испорченную вещь в сторону. — Новое совсем. Как думаешь, химчистка возьмет?

Хлопаю ресницами не зная, что сказать. А Лазареву и не нужен ни собеседник, ни проводник. Он прекрасно справляется. Уверенно проходит на кухню, открывает с первого раза нужный ящик и вытаскивает коробку с красным крестом. Аптечка формата девяностых. Я помню такие еще в глубоком детстве. Лазарев же бодро стягивает резинку и, пошуршав содержимым, вытаскивает несколько пузырьков и запечатанный бинт.

— Диски ватные у тебя есть? — кидает в мою сторону измученный взгляд, а я недоуменно морщусь.

Запрокинув голову, Лазарев протяжно вздыхает, а затем выпрямляется и трясет передо мной маленьким вытянутым целлофановым пакетом.

— У Олега кончились, — поясняет он.

Отмираю. Кидаюсь к сумке и быстро выуживаю искомое.

Лазарев выхватывает из рук и, кивнув в благодарность, исчезает за неизвестной мне дверью под лестницей. Через минуту раздается шум воды.

Миллиард вопросов в моей голове растягивают время до бесконечности. Я не жажду общения с Лазаревым, но почему-то ощущаю за него беспокойство.

Мы никогда не дружили. Он встречался с Катей и был лучшим другом Олега. Наша единственная связь разорвалась в день, когда он влез в наши с Шершневым отношения.

Но сейчас, как бы не казалось странным, я ощущаю беспокойство. Мне любопытно, что произошло, но не только.

Лазарев выглядит очень паршиво.

Глупо отрицать — меня это волнует.

Чтобы занять себя, мчусь на второй этаж за ведром и тряпкой. Грязь, смешанная с кровью и снегом, слишком быстро растянется по дому, а я люблю чистоту. Закончив с полом, я все же решаю подогреть чайник. Сутра я так ничего и не ела.

В очередной раз даю себе подзатыльник.

Обвиняю Шершнева в безответственности, а сама?

В больнице говорили, что сегодня должно прийти все необходимое, а я так нагло нарушаю режим.

Кладу ладонь на живот и нежно поглаживаю. От него по всему телу растекается тепло, подобно нагретому солнцем пляжному песку. Оно обволакивает все тело в уютный кокон и тревожный барабан внутри, наконец, умолкает.

Прости, малыш. Папа исправляется, и мама исправится.

Женя появляется из ванной тихо, без всяких заявлений. Молча садится за стол и утыкается в уже остывший чай. Вглядываюсь в его лицо. Без кровавой корки, оно выглядит лучше, но все равно видны синяки и многочисленные ссадины.

Взгляд сам сползает на его руки. Исследует костяшки пальцев и тонкие длинные пальцы. Я помню их еще заляпанными графитом. Сейчас они выглядят идеально.

— Ты даже не сопротивлялся? — недоуменно сталкиваюсь с его потухшим взглядом.

— С чего ты взяла? Ты просто не видела того парня, — усмехается Лазарев знакомой цитатой.

Но его глаза не улыбаются вместе с ним. Они остаются холодными, покрытыми затертой ледяной коркой. А под ней то и дело мелькает огонек безумия.

Я не понимаю, что происходит. Лазарев никогда не был слабаком. Защищал Олега, всегда мог постоять за себя.

Но что-то изменилось.

— Твои руки, — киваю. — Ты точно никого не бил.

— Иногда насилие — не выход, — вновь отшучивается Лазарев и прячется за кружкой.

— Женя, — строго говорю я и отставляю в сторону чашку. — Если ты мне ничего не скажешь — я вызову скорую.

— Мне нечего говорить, — пожимает плечами Лазарев и отворачивается.

— Почему ты не защищался? — с нажимом повторяю я, не отводя взгляда от блестящих радужек.

Мы смотрим друг на друга в упор. Я — с нажимом, Женя — равнодушно. Но чем дольше затягивается молчание, тем ярче разгорается что-то в глубине его зрачков. Я вижу, как трескается покрывающий их лед и мне становится страшно.

Кажется, что пламя вот-вот вырвется наружу и выжжет дотла все вокруг.

Но Женя моргает и, вздохнув, отводит взгляд.

— Потому что я не могу ударить своего отца, Лен.

Глава 12

Александр Самуилович очень любил единственного сына.

На каждом интервью он, человек железной воли и стального характера, нежно улыбался и незаметно прикасался к уголкам глаз, стоило завести речь о Лазареве младшем. Он раздувался от гордости, когда речь заходила о Жениных победах, и старательно отстаивал каждое его поражение.

Катя, знакомая с их семьей гораздо ближе, не раз упоминала, как отец Жени всячески старался помочь сыну выстроить достойную жизнь. Ведь Женя с самых ранних лет был задействован в бизнесе отца.

Я всегда удивлялась тому, как Лазареву удавалось совмещать работу и учебу, и при этом оставаться душой компании. Он был таким легким, невесомым, как пух наивысшего качества. Веселый и открытый Лазарев всегда был в центре внимания.

Словно образец идеального парня, Лазарев совмещал в себе все наилучшее.

Его любили все. Кроме меня. Потому что я была уверена: все, чего достиг Лазарев — это результат долгого и сложного родительского труда Александра Самуиловича. Он воспитывал сына один, а тому просто оставалось пожинать плоды отцовской любви.

Лазарев давно изменился. Стал жестче, менее общительным. Это безумное пламя в его глазах — неужели оно было и раньше? Сравнить Женю сегодня и парня из университета — два разных человека.

Но я продолжала думать о нем и его отце так же, вплоть до сегодняшнего дня.

Рассказ Жени настолько жуткий, что лоб покрывают бисеринки холодного пота, а тело прошибает озноб.

То, что делал с Женей собственный отец, то ли