отместку за побег. То, что она проснется не в духе и при виде меня в нее вселится Харли Квинн с битой в руке, я даже не сомневаюсь. И стоит держать от нее подальше свои зубы: она сначала лупит, потом разбирается. Если повезет — клеит выбитое.
Пока эта доморощенная боксерша спит, не могу удержаться и невесомо глажу ее тело, вдыхаю запах. Как она пахнет! Соскучился до ужаса. Варя будто чувствует меня и даже во сне начинает гримасничать. Какая же она сексуальная и милая одновременно! Сгреб бы ее, маленькую вредину, в охапку и целовал, пока не перестанет сопротивляться. А когда перестанет — еще сильнее, жарче. Съел бы всю. Но у них, молодых да умных, пунктик по поводу баррикад из личных границ, поэтому готов дать ей немного времени привыкнуть, что я здесь и уходить не собираюсь. Пусть наголосится вволю. Потом поговорим. А потом зацелую.
— Охренеть, Варвара Борисовна. Похоже ты стала алкоголиком, — кабарга потягивается, бормоча себе под нос, а я едва сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться во все горло. Самокритичный доктор у меня. — Но ничего, мы сейчас встаем. Собираем монатки. И бежим подальше, пока олень не прилетел на голубом вертолете. Мне нельзя его видеть. Ускачу как кабарга, — ворчит в подушку.
Только усмехаюсь ее разговорам с самой собой и так рад, что у меня есть возможность их подслушать. Она думает обо мне. Хоть и снова хочет сверкнуть пятками в попытке скрыться. У меня для тебя плохие новости, кабарга. Олень прилетел, на голубом вертолете, как по заказу.
— Ну, здравствуй, жопа-Новый год, — желаю доброго утра милой пьянчужке, как только она разлепляет глаза и начинает часто моргать, пытаясь сосредоточиться на мне.
— Уйди, — машет на меня рукой. — Тебя здесь нет.
Варя снова роняет голову на подушку и морщинит все лицо, щурясь глазами. Куда орать, когда уровень милоты и комизма ситуации просто зашкаливает? Нет, с этой кошкой я никогда не соскучусь.
— Я тут дозвониться до тебя не смог, ты оставила телефон у подруги. — Пытаюсь говорить серьезным тоном, даже слегка угрожающим, но улыбка так и прет наружу, выдавая мои истинные эмоции. Вся моя злость и раздражение на нее временно испаряются. Но выпороть ее по-прежнему хочу. Безумно хочу. Всю ее. — Пришлось брать вертолет и везти тебе его.
Кладу телефон Вари на тумбочку у кровати. Иду за водой для кабарги. Нехотя гашу внутри себя шутку про огуречный рассол и рюмку горючего от похмелья. А после того, как убеждаюсь, что она еще туго соображает, отправляю ее в душ, в очередной раз тренируя мышцу терпения, чтобы не забраться к ней в душевую кабину. В голове с максимальной точностью прокручиваются воспоминания, как хорошо нам вместе “мыться”. И, черт возьми, мышца терпения еще слишком слаба и не выдерживает такую “нагрузку” мыслительных образов голожопенькой Вари. Я даю слабину.
Врываюсь к ней и на доли секунды застываю у запотевшего стекла душевой. Нервно сглатываю слюну и ею же давлюсь. Нетерпение и дикое, голодное желание обладать ею колошматят не по-детски. Как в замедленном режиме открываю дверцу душевой кабины и в облаке горячего пара липну взглядом к ее восхитительному телу. Оно действуют на меня гипнотически. Вижу ее — хочу ее. И даже когда не вижу. Только подумаю о ее ногах на моих плечах, о податливой коже под жадными пальцами, о маленьких розовых сосках на миниатюрной груди, заднице, которой позавидуют и бразильянки — и все: боксеры трещат, а в паху взрываются петарды.
И вот она тут, передо мной. Распаренная. Горячая. Охренительно сексуальная. На коже нет и следа от пены. Она зачем-то закрывает от моего взгляда грудь руками. Глупенькая моя девочка, чего я там не видел? И что не пробовал на вкус?
До безумия хочу ее. Прямо сейчас. Отлюбить так, чтобы молила о пощаде, одновременно требуя не останавливаться. Чтобы сидеть на заднице не могла. Да и ходить тоже. До саднящей кожи и растянутых мышц. До взрывающейся от наслаждения самой чувствительной точки, ставшей сверх отзывчивой настолько, что самое легкое касание — и взрыв. До сырого матраса под нами.
Стою, во всех смыслах слова, а самого трясет всего, как пацана перед первым разом. С ней каждый раз, как в первый и последний. На пике эмоций. На грани между реальностью и помешательством.
Но вместе с животной потребностью быть в ней, есть еще одна, не менее сильная, быть с ней. Она с каким-то садистским надрывом бьет под дых, скручивает вены, сдерживая мою ненасытную плотскую часть. И пока тот, что в штанах, окончательно не захватил надо мной контроль, хватаю полотенце и прячу мокрую выдергу под ним. Тащу спрятать под одеяло, подальше от моих глаз, рук и натянутой тетивы в трусах, которая вот-вот выстрелит, ища заветную цель.
— Я не собираюсь с тобой спать, Шишкин, как бы ты в этом ни был хорош, — пищит Варя, нисколько не облегчая мне задачу по сдерживанию похоти.
Я сильнее прижимаю ее тело к своему. Такое невесомое, теплое, мокрое, мое. Варвара со всей ее спесью и недоверием, хладнокровием, когда она в медицинском халате, и взрывным характером вне стоматологического кабинета, принадлежит мне. И это знание до умопомрачения наполняет каждую клетку моего неспокойного тела и дрогнувшей перед этой чертовкой души.
Я бы сказал ей то, что думаю: я и не дам ей спать, пока не натрахаюсь, восполнив все украденные у нас дни и ночи. Но вместо этого не тороплюсь с ответом, обезвреживаю кабаргу одеялом, всматриваясь в ее глаза. Испуганные, недоверчивые, ушатывающие мою выдержку и нервную систему. Убираю с ее лба влажные пряди, стараясь не смотреть на приоткрытые губы, и признаюсь в важном, без чего нам не пройти дальше:
— Глупенькая кабарга. Я не буду с тобой спать, пока не поговорим. В ресторане ты видела меня с Соней. Это моя дочь. Я не мог ее отыскать, потому что жена сменила имя и себе, и моему ребенку.
— Поздравляю, — язвит и поджимает губы, а я так и вижу, как в ее беспокойном мозгу крутятся-вертятся шестеренки, разгоняясь в самых непредсказуемых вариациях.
— Спасибо. Еще воды? Минералки? Мне нужно, чтобы твоя хорошенькая умная голова, — слегка постукиваю пальцем по ее лбу, — перестала придумывать херню и вспомнила о способности думать, анализировать, опираясь на факты, а не на больную фантазию.
— Чай. С медом. И телепортировать мне подругу, чтобы вырвать ее предательский язык.
— Ох, и кровожадная ты, Васнецова! Если ты станешь вменяемой и готовой к серьезному разговору, организую и чай,
