вполне достаточно для того, чтобы сделать вывод: социальное познание – эта не та область, где любой персонаж может быть состоятельным и компетентным экспертом. Чем фундаментальнее и принципиальнее та или иная проблема социального знания, тем больше требований самого различного порядка должно быть предъявлено к тому, кто претендует на ее разрешение. И без детального исследования социокультурной и экзистенциальной позиции познающего здесь не обойтись. Конечно, в идеале было бы весьма полезно при подготовке социального теоретика требовать от него прохождения полного курса личной психотерапии. Этот курс сделал бы для него его экзистенциальные детерминанты более прозрачными и контролируемыми, а его способность к осознанию более высокой. Но в реальности подобное требование невозможно. Соответственно, в этой ситуации минимальным требованием к социальному теоретику может быть требование ознакомиться с новейшими достижениями психологии с тем, чтобы он хотя бы отчасти понимал скрытую логику собственной экзистенции.
§ 2. Культурные доминанты социального теоретизирования
Как возможно научное, то есть достоверное, объективное социальное знание? Вопрос отнюдь не риторический – множество социальных теоретиков сомневаются в положительном ответе на этот вопрос. Конечно, большинство из них не идут до конца, поскольку полное отрицание возможности социального познания обесценило бы и их научную деятельность.
Позиция полного скептицизма весьма уязвима. Любой, ее занимающий, попадает в крайне неприятное, непродуктивное, нелепое положение.
Первое, что разумно спросить у скептика, – считает ли он собственную позицию объективной истиной (парадокс «Критянин»). Если ответ его положителен, то это означает, что мы уже имеем некий набор объективной информации о социальной реальности – в частности, о процессе познания, и тем самым получаем в свое распоряжение «картезианскую» точку опоры, опираясь на которую, оказываемся в силах восстановить научное познание. Для этого достаточно лишь исследовать те средства, которые позволили скептику высказать истинное суждение о невозможности познания.
Таким образом, позиция скептицизма, если ее рассматривать как набор истинных суждений, разрушает саму себя.
Если же скептик утверждает, что и его позиция не является истинной, то тем самым он уничтожает собственные суждения, поскольку мы не обязаны принимать к сведению то, что не является истиной.
Кроме того, скептицизм обессмысливает любое суждение, так что «Критика чистого разума» оказывается тождественной тысячестраничной книге, страницы которой заполнены бессмысленными сочетаниями букв: «Бла-бла-бла-бла-бла..…» Отчего же скептик не пишет такую книгу? Отчего он плодовито выпускает том за томом, стремясь к осмысленным высказываниям?!
И, наконец, скептицизм – глубоко неискреннее, непоследовательное миросозерцание. Еще Аристотель весьма разумно отметил: «А особенно это очевидно из того, что на деле подобных взглядов не держится никто: ни другие люди, ни те, кто высказывает это положение. Действительно, почему такой человек идет в Мегару, а не остается дома, воображая, что туда идет? И почему он прямо на рассвете не бросается в колодезь или в пропасть, если окажется рядом с ними, а совершенно очевидно проявляет осторожность, вовсе не полагая, таким образом, что попасть туда одинаково нехорошо и хорошо? Стало быть, ясно, что одно он считает лучшим, а другое – не лучшим»129 Таким образом, практически скептик опровергает собственную теоретическую позицию, так что ему можно лишь посочувствовать в том, что вздорность ума либо же невротическая потребность в гиперкритицизме толкнули его на путь столь сомнительных утверждений.
Итак, скептицизм пуст и вздорен. Естественно, что большинство мыслителей его избегает. В этом отношении, желанной гаванью для корабля сомневающихся является не скептицизм, а трансцендентализм, или феноменализм.
Под трансцендентализмом (феноменализмом) я понимаю эпистемологическую позицию, рассматривающую научное познание как активное конструирование субъектом предмета, формы и содержания знания. В этом случае вариациями трансценденталистской позиции является и философия Канта, и философия Гуссерля, и Витгенштейна, и Куна, и Гадамера, и Бахтина и множество иных концепций. Несмотря на различия в представлениях о средствах конструирования субъектом опыта и знания, всех их объединяет одно – сведение основного содержания познания к субъекту. Все эти более или менее ослабленные или усиленные версии трансцендентализма основываются на тезисе о принципиальном присутствии в научном знании познающего субъекта, доминанты которого являются необходимым содержательным элементом знания. Я не могу обозначить эту позицию просто как «субъективизм». Ведь здесь крайне важным является вопрос о структурах, обеспечивающих интерсубъективность знания. А любая «субъектная» структура – язык, априорные формы восприятия и мышления, установки и ценности культуры, интерес эпохи и т. д. – по определению рассматриваются как трансцендентальная структура, противостоящая опыту и организующая его. Объективность научной истины здесь рассматривается как общезначимость суждений, достигаемая принятием познающими субъектами определенных правил научной «игры». Соответственно, критерий истины – выполнение этих правил в конструировании суждений.
Эпистемологическая позиция реализма предполагает утверждение наличия познаваемой реальности вне нас и независимо от нас. Познание рассматривается как адекватное отражение (конечно, не зеркальное и не лишенное известных трудностей) субъектом этой реальности. Истина рассматривается как соответствие наших представлений и суждений познаваемому объекту. Критерии истины – логические процедуры, позволяющие достичь этого соответствия, а так же опыт и практика.130
Совершенно очевидно, что позиция реализма выглядит по сравнению с позицией феноменализма куда более наивной и простой. Часто ее воспринимают лишь как усложненную, псевдонаучную версию наивного, бытового реализма. Но тот факт, что реалисты придерживаются сходного взгляда на познание с взглядом профанов, не должен смущать теоретика. Согласие ума и невежества в каком-либо вопросе еще не означает, что ум впал в заблуждение. Часто в повседневных суждениях сокрыта истина. Еще Декарт отметил это: «Ибо мне казалось, что я могу встретить более истины в рассуждениях каждого, касающихся непосредственно интересующих его дел, исход которых немедленно накажет его, если он неправильно рассудил, чем в кабинетных умозрениях образованного человека, не завершающихся действием и имеющих для него, может быть, единственное последствие, а именно: он тем больше тщеславится ими, чем дальше они от здравого смысла, так как в этом случае ему приходится потратить больше ума и искусства, чтобы попытаться сделать их правдоподобными…»131
Трансцендентализм, или феноменализм, многолик, и с ним трудно бороться. Для одних умов он – интересная и весьма вероятная интерпретация сущности научного познания; для других – возможность придерживаться милых сердцу иллюзий без риска быть уличенным в этом, поскольку всегда можно сослаться на субъективность социального знания, на необязательность любой подборки фактов.
Особенно пышно феноменализм процветает в социальных науках. К тому есть множество причин, но главная из них – научная истина разрушает мифы толпы и ее идеологов, похищает у них заветнейшие мечты и идеи, оставляет у «разбитого корыта». Именно вторжение идеологии в социальное знание активно провоцирует расцвет феноменализма. Я не раз замечал, что как только позиция оппонента оказывается разгромленной, на сцене тот час появляется диалектика или феноменализм. Для меня это знак: дискуссию пора сворачивать – она преодолела гряду заблуждений и достигла низин экзистенциальных и социокультурных
