Коллектив авторов - Смута в Московском государстве

Работа, проделанная первыми историографами «Смутных времен», по масштабу и по воздействию на национальное самосознание может сравниться с сочинениями русских книжников XV — XVII веков о легендарном Мамаевом побоище. Однако если в цикле повестей о Куликовской битве все внимание авторов направлено на укрепление Московского государства в борьбе с внешними врагами, то русские рассказы о Смуте заставляют заглянуть в самые глубины «неустройства» собственной земли, еще раз укрепиться в вере и испытать психологическую и религиозную катастрофу, с которой началось «бунташное» и раскольничье XVII столетие.

Смута, завершившаяся изгнанием поляков из Москвы (для чего русские должны были брать приступом собственную столицу!) и восстановлением русской государственности, давала основание с гордостью говорить о «славе и похвале» Русской земли. Но Смута впервые назвала и цену этой «славе и похвале»: укрепление государства за счет несвободы подданных. Россия пробовала себя на пути закрепощения. Жестокий террор, остававшийся выше разумения современников, создавал будущее России, воспитывая безусловную покорность и уча мириться с унижениями, достигая своей цели именно немотивированной жестокостью. Он сеял страх и холопство как среди тех, кто в «крепости» за хозяином нес государево «тягло», так и среди тех, кому будет позволено тесниться у трона новой «выборной» династии. Общенациональная катастрофа Смуты справилась с задачей, непосильной никакому государственному учреждению, никакому опричному корпусу.

Не случайно в те годы не могла быть замечена и оценена легенда о мученической смерти Ивана Сусанина, ибо, в отличие от раннехристианской и всякой обычной истории, мучения уже не венчали предшествующих злодейств или подвигов; удары раздавались налево и направо просто так, без всякой вины, единственно в целях устрашения3.

В соседстве героев Смуты мясника Кузьмы Минина и князя Дмитрия Пожарского позднейших авторов увлекал образ демократичного союза «всей земли», однако современники не могли не смотреть с опаской на это смешение разных «чинов», как и на соседство отрицательных двойников Минина и Пожарского — польских прихвостней кожевника Федьки Андронова и князя Василия Мосальского — или на соседство холопа Ивана Болотникова и его бывшего господина князя Андрея Телятевского.

Спутав старый порядок и поспешно выстроив новый, Смута не отменила прежних противоречий развития страны, но бросила иной свет на эти противоречия, пробудив сознание и призвав к исторической жизни всю без изъятия массу населения. Смута была первым общенациональным движением, равным по масштабу начавшемуся освоению Сибири и южных окраин и будущему церковному расколу. Все эти потрясения шли от одного корня и питались извечными конфликтами русской истории.

Смута была тем порогом, через который России необходимо было переступить, чтобы войти в Новое время. Споткнувшись, Северная держава все же вступила в первый этап своей европейской истории, который оказался военной, социальной и политической трагедией, известной как «общий кризис семнадцатого столетия»1. Наравне с другими европейскими державами, но с несравнимо большим напряжением, Россия вела внутренние религиозные войны (раскол), ввязывалась в многолетни^ кровопролитные баталии со странами «восточного барьера» — Польшей и Швецией, усмиряла целые армии повстанцев (Разин). Именно события Смуты подсказали Ключевскому завораживающий образ России — летящей птицы, «которую вихрь несет и подбрасывает не в меру сил ее крыльев...».

А. Плигузов