Ознакомительная версия. Доступно 25 страниц из 163
Наличие такого количества золота в некогда занятой германцами Центральной и Восточной Европе весьма показательно само по себе. Вплоть до начала новой эры социальная дифференциация в германском мире проявлялась в похоронном обряде (если вообще проявлялась) лишь благодаря присутствию в некоторых могилах большего, чем обычно, количества вылепленных от руки сосудов или более изысканных бронзовых и железных фибул. К III–IV вв. некоторые роды хоронили своих покойников вместе с серебряными фибулами, множеством бусин и, возможно, с несколькими сосудами, изготовленными при помощи гончарного круга; однако золото не использовалось — с целью как-то их выделить в этом отношении — даже в погребениях представителей элиты: самое большее, на что хватало родственников, — это немного серебра{392}. Гуннская империя изменила эту традицию, и, в сущности, довольно скоро. Наполненные золотом погребения «дунайского стиля» свидетельствуют о внезапном наплыве золотого погребального инвентаря в эту часть Европы. Нет никаких сомнений относительно того, откуда прибыло это золото: то, что мы видим в погребальном инвентаре V в., обнаруженном на территории Венгрии, является материальным свидетельством перемещения сокровищ из пределов римского мира на север, о чем мы читаем в труде Приска и в других письменных источниках. Гунны, как мы видели в последней главе, стремились к золоту и другому движимому имуществу, которое приносила империя, — в форме торговых пошлин, добычи или, особенно, ежегодной дани. Безусловно, значительное количество золота выпадало из обращения в виде ювелирных украшений и предметов прикладного искусства, найденных в гуннских погребениях. Тот факт, что многие из этих могил были богатыми захоронениями германцев, свидетельствует о том, что гунны не только сами стремились обладать золотом, но и распределяли его в известном количестве среди предводителей зависимых от них германских племенных объединений. Впоследствии эти предводители и в самом деле стали очень богатыми людьми.
Причина такой политики заключалась в следующем: если бы германских предводителей удалось сделать опорой гуннской империи в период ее военных побед, то недовольство подданных было бы сведено к минимуму и жизнь в империи протекала бы относительно спокойно. Раздаривание золота зависимым князьям должно было сделать имперскую политику более гибкой и исключить помыслы о мятеже. Поскольку захоронений, содержащих золотые вещи, довольно много, эти князья должны были передавать часть золота избранным из числа своих приближенных{393}. Таким образом, золото отражает пол итику двора Аттилы. (Можно предположить, что князь, погребенный в Апахиде, был одним из тех, о ком упоминает Приск.) Не менее важно и то, что роль подобных раздач золота в предотвращении внутренней нестабильности в державе наряду с тем, что мы знаем о происхождении этого золота, подчеркивает роль грабительских войн в поддержании на плаву давшего течь судна, которым являлся тогда государственный корабль гуннской империи.
Прежде всего победа в войне создавала правителю репутацию человека, обладающего необычайным могуществом. Свидетельство тому — история с Аттилой и Марсовым мечом. Однако есть все основания полагать, что военные победы были столь же важны и для его предшественников. Молва о могуществе правителя позволяла держать в страхе покоренные племена; кроме того, разумеется, победа в войне была источником золота и другой добычи, что обеспечивало лояльность предводителей этих племен. Впрочем, та стремительность, с которой зависимые племенные объединения выходили из состава империи после смерти Аттилы, показывает, что материальные поощрения не компенсировали бремени господства. В отличие от Римской империи, которая, как мы видели, стремилась ограничить численность населения на приграничных территориях, чтобы свести к минимуму опасность мятежа, гуннская империя поглощала попавшие от нее в зависимость племена в огромных количествах{394}. Концентрация столь значительного объема власти произвела на свет мощную военную машину, которую надлежало пустить в ход — в ней было заключено слишком много внутренних противоречий, чтобы позволить ей пребывать в бездействии. Численность покоренных гуннами племенных объединений превышала численность собственно гуннов примерно в несколько раз. Было необходимо держать подвластные племена под неусыпным контролем, в противном случае разного рода беспокойные элементы непрестанно искали бы выход для своей энергии, и тогда непрочное здание империи стало бы разрушаться.
Мы пришли к совершенно нестандартному взгляду на Аттилу Гунна. Как часто случается, тот самый фактор, который сделал его столь могущественным, в то же время стал его самой большой проблемой. Та военная сила, которая в 440-х гг. отбросила армии Восточной Римской империи, сама оказалась крайне неустойчивой. Победы, одержанные им благодаря этой силе, на короткий срок укрепили власть Аттилы, однако ее подрывало внутреннее противоречие: чтобы поддерживать господство, требовались все новые и новые победы. Если бы его репутация начала терять вес, его подданные стали бы перебегать в римскую армию, где их с радостью принимали. Аттила был величайшим в европейской истории варваром-завоевателем, однако он оседлал тигра беспримерной жестокости. Если бы его хватка ослабела, он бы неминуемо погиб.
На мой взгляд, это обстоятельство, в свою очередь, объясняет его ничем другим не объяснимый поворот на запад в конце 440-х гг. Между 441 и 447 г. полчища Аттилы опустошили Балканы за исключением нескольких небольших областей, спасенных двумя основными препятствиями: географической изоляцией (Пелопоннес) и мощными укреплениями (Константинополь). Восточная империя была поставлена на колени: ежегодная дань, которую она обязалась выплачивать, была самой значительной из всех, что когда-либо выплачивались из расчета 1/10 всех доходов. Гунны добились от Константинополя практически всего, чего хотели, по крайней мере дальнейшие боевые действия против Византии неминуемо должны были развиваться в соответствии с «законом убывающей полезности». Между тем Аттила оставался на Венгерской равнине, все еще находясь во главе мощной военной машины, которая не могла пребывать в бездействии. Поскольку на Балканах больше не было объектов для нападения, следовало найти другую цель. Иными словами, Аттила двинулся на запад, потому что на востоке уже не имелось подходящих и доступных целей.
Это означало вынесение гуннской империи окончательного приговора. Будучи зависимой в политическом плане от победоносных войн и притока золота, она была вынуждена вести войны вплоть до своего собственного поражения, чтобы затем это поражение повергло ее в состояние внутреннего кризиса. Два захлебнувшихся наступления — в 451 г. в Галлии и в 452 г. в Италии — так или иначе нанесли первый удар по репутации Аттилы, считавшегося до той поры непобедимым. Безусловно, эти события привели к некоторому уменьшению притока золота, и на периферии уже тогда могли начаться волнения среди отдельных зависимых племен. Похоже, что смерть Аттилы и братоубийственная война между его сыновьями создали для этих племен ту самую ситуацию, которую они ожидали. В общем, не может быть более яркого доказательства наличия неразрешимых противоречий между гуннскими правителями и их угнетенными подданными, чем само по себе поразительное крушение империи Аттилы. Между тем странная гибель гуннской Европы была также неотъемлемой частью краха всей Западной Европы.
Вместо одной огромной державы с центром на Большой Венгерской равнине, — державы, протянувшей свои щупальца с одной стороны к Рейну, а с другой — к Черному морю, — теперь Римская империя как на востоке, так и на западе обнаружила перед собой целый ряд пришедших на смену этой державе государств. Чаще всего воюя друг с другом, они также время от времени оказывали давление на римские границы. Поскольку процесс распада империи резко усилился в результате краха гуннской державы, содержание римской внешней политики на дунайской границе стало меняться. Столкнувшись с новой для них обстановкой, римские власти выделили для себя два приоритета. Их задача заключалась в том, чтобы не дать развалившемуся на части политическому единству к северу от Дуная разлиться по римской территории в виде вторжений или набегов и одновременно сделать так, чтобы из хаоса не появилась еще одна монолитная империя.
Утрата полного текста «Истории» Приска не позволяет нам воссоздать связный рассказ о тех событиях с римской точки зрения, однако можно достаточно легко выявить его суть. Сохранившиеся источники сообщают о многочисленных вторжениях на римскую территорию, явившихся результатом яростной борьбы за «жизненное пространство» на другом берегу Дуная. В пределы Западной Римской империи теперь стремилось огромное множество беглецов, в одиночку и группами, которые решили для себя, что жизнь к югу от Дуная была предпочтительнее непрестанной борьбы к северу от него. Самым знаменитым из этих беглецов был Одоакр, сын Эдекона и князь скиров. После того как готы Амала разгромили королевство скиров, он вторгся на римскую территорию с отрядом преданных ему людей, направившись сперва в Галлию, а затем в Италию, где он поступил на службу в римскую армию в качестве наемника. Его примеру последовали многие другие лица менее знатного происхождения. К началу 470-х гг. в составе римской армии, находившейся в Италии, преобладали беглецы из Центральной Европы: уже упомянутые скиры вместе с герулами, аланами и торкилингами, — все рекрутированные в ее ряды{395}. Дошедшие до нас источники не дают нам никаких цифр и никакихточных дат для перемещений людских масс, которые принесли с собой в Италию всех этих беглецов. Вероятно, это свидетельствует о том, что мы должны вести речь скорее о постоянном потоке переселенцев и наемников, нежели о единовременном крупномасштабном вливании, хотя такие факторы, как ликвидация независимости скиров, вероятно, ускоряли процесс.
Ознакомительная версия. Доступно 25 страниц из 163
