могли пытаться обратить вторжение себе на пользу — так что военные стали опорой империи, и были вынуждены непрерывно наводить порядок и умиротворять обиженное население, отягощенное невежеством и религией. «Операции по установлению и поддержанию суверенитета» стали непрерывными — «империализм
стал войной». [55]
Слабые механизмы гражданского контроля не позволили управлять Бюжо и arméed’Afrique[33]. В Париже критики быстро привели в пример издержки алжирского завоевания и оккупации, а также осудили их методы. Многие считали, что целью рацций было обогащение солдат и торговля женщинами, наименее привлекательных из которых можно было обменять на лошадей, продать, или просто потребовать за них выкуп. Появившиеся в 1845 году сведения о том, что в рамках кампании по усмирению Абд аль-Кадира армия по меньшей мере в двух случаях удушила сотни мусульман, разведя костры у входов в пещеры, где они искали убежища, вызвали возмущение во Франции, причем не только у левых. В пресловутых enfumades[34] Бюжо обвинил самих мусульман, которые «отказываются принять наш закон», а также сурово обрушился на «глупых филантропов» во Франции, чья гуманитарная забота только поощряет сопротивление и «увековечивает» войну. Он даже осмелился просить о своем увольнении военного министра и своего коллегу-ветерана по Пиренейской войне маршала Сульта — что, конечно же, тот не сделал. [56]
Очевидным вариантом было просто вывести войска из Алжира, но, по словам колониального чиновника Жюля Армана, вторжения, которые были начаты с целью поправить бюджет, стало практически невозможно прекратить:
Мы остаемся, потому что мы здесь, потому что хотим верить, что можно продолжать завоевание без больших усилий, потому что не хотим терять выгоды от уже принесенных жертв, потому что считаемся с интересами нации и туземцев, которые сразу же привязываются к такого рода предприятиям, и, наконец, потому что на карту поставлены честь армии и престиж флага, а иногда и существование правительств. [57]
Хотя Арман писал в 1910 году, он проникся дебатами, начавшимися в Алжире в 1830 году, когда армия и колониальное лобби вмешались, чтобы пресечь разговоры о выводе войск, хотя первоначальные цели предполагаемой экспедиции — наказать дея Алжира за оскорбление французского консула в 1827 году и одержать военную победу, которая поддержала бы популярность реставрации Бурбонов, — уже были либо достигнуты, либо их затмили последующие события. [58] Однако в сознании колониальных солдат как во Франции, так и в Британии национальные интересы смешивались с политическими потребностями армии, а вопросы выживания и управления империей растворялись в военных интересах. [59] В любом случае, такие офицеры, как Сент-Арно, выражали негодование неблагодарностью французов, считавших, что вечные завоевания — это и расход финансов, и моральная опасность: «Вот мы в Африке, гробим свое здоровье, рискуем жизнью, работаем во славу Франции, а самый неосведомленный наблюдатель может оскорбить нас и оклеветать наши намерения, вменяя нам преступные чувства, которые не принадлежат этому веку и которые не могут принадлежать солдату». [60] В конце XIX века сэр Гарнет Уолсли был так же «удручен» тем, что британская общественность и политики не смогли должным образом оценить «перенесенные тяготы… все боевые марши под палящим Солнцем в пустыне и все тяжелые бои, в которых участвовали солдаты». [61] Это стало началом взаимного военно-гражданского недоверия, даже презрения, которое разделяло родину и ее преторианцев за рубежом. После поездки в Алжир в 1846 году Алексис де Токвиль, — и сам небольшой поклонник мусульман, — назвал проект Бюжо по управлению Алжиром как военной колонией «имбецильным». [62] В 1870-х годах Алжир управлялся военными, что, даже по признанию Сент-Арно, позволило tyrannie facile[35] — казни мусульман на основании «подозрений» в том, что они являются повстанцами или шпионами, — стать обычным делом, поскольку офицеры утверждали, что гуманные действия будут истолкованы как признак слабости и страха. [63]
Вот почему «малым» войнам как характерной черте колониальных завоеваний предстояло возыметь вредоносные последствия для военно-гражданских отношений по мере того, как солдаты на колониальной окраине применяли жестокую тактику, все более противоречащую правовым ограничениям, установленным для обычных военных конфликтов и направленным на определение защищенных категорий населения в зонах боевых действий. Солдаты «малых» войн сговорились саботировать гражданский надзор за военными операциями, который они считали излишним вмешательством и наглым неуважением к военному профессионализму и солдатскому самопожертвованию. Казалось, что «малые» войны не преследуют никаких видимых национальных целей, а воспринимаются как самоподдерживающиеся конфликты, единственным оправданием которых является желание военных авантюристов вести их во имя чести армии и престижа флага. Правительства, опасавшиеся гнева военно-империалистического альянса, зачастую были вынуждены с этим соглашаться — и в этом таилась угроза того, что колониальное насилие вернется на родину во время гражданских беспорядков или даже в качестве обычного средства гражданского контроля.
Знание страны
В отличие от традиционной войны, которая в основном состоит из противостояния противоборствующих армий, ведущих себя в соответствии с вполне предсказуемыми нормами, после чего следует заключение мирного договора и уход, империализм требовал от западных солдат привыкания к длительным встречам с экзотическим населением. «Вы завоевали их силой оружия, — рявкал Бюжо на своих офицеров по арабским делам, — и вы будете держать их в порабощении силой оружия». [64] Но завоевание с последующей оккупацией и эксплуатацией неевропейских обществ, в качестве кодекса тактики и ведения операций требовало понимания не метафизики войны Клаузевица, а местной культуры, и эта необходимость еще больше отдаляла «малые» войны в колониях от обычных конфликтов в континентальной Европе. Поскольку считалось, что поведение коренного населения определяется расовой принадлежностью, то чтобы лучше манипулировать, разбивать, побеждать и впоследствии контролировать врагов и в конечном итоге подданных, задачей солдата «малой» войны (он же администратор и офицер разведки) было расшифровать местные привычки, обычаи и то, что лорд Робертс Кандагарский назвал «идиосинкразией туземцев». [65] Понимание культуры стало антисептическим термином, который фактически описывал последовательный процесс культурной деконструкции, проводимый империалистическими армиями в отношении туземного населения. Культура также стала кодовым обозначением антитехнологического, антистратегического, политически реакционного и даже романтического эскапизма[36] в имперских армиях, который все больше и больше отделял их от профессионалов континентальных войн и их социальных сообществ на родине.
Для французов в Северной Африке механизмом использования языка и культуры в интересах завоевания стали т. н. «Арабские бюро»[37]. Созданные в 1833 году в каждом военном округе, эти бюро собирали сведения о политике и представителях племен, чтобы через племенных вождей, готовых служить посредниками при иностранной оккупации, информировать о расширении, управлении и поддержании порядка на контролируемых французами территориях. [66] Первый директор, майор Эжен Дамá, свободно владевший арабским языком и изучавший обычаи Северной Африки, возможно, стал пионером милитаризованной
