Шпион в архиве: Как один человек пытался убить КГБ - Гордон Корера

еще входили бальные танцы. Однако для тех, кого готовили в разведчики, смысл обучения сводился не к тому, чтобы кружиться в вальсе с партнером, а к тому, чтобы видеть в нем объект для подозрений. Их обучали так называемым «правилам конспирации». Слушателям внушали, что к любому человеку, с которым они вступают в контакт — будь то советский гражданин или иностранец — изначально следует относиться как к потенциальному врагу. Его следовало изучить и при необходимости составить рапорт или донести. Реальность того, что представляла собой тайная служба, для некоторых стала полной неожиданностью. Двое переводчиков, которых распределили для участия во внутренних расследованиях, были настолько потрясены тем, во что их собирались втянуть, что покончили с собой еще во время обучения.

В 1948 году Митрохин завершил обучение, став настоящим Чекистом. Тогда ведомство именовалось Комитетом информации — это было последнее переименование перед созданием КГБ. Митрохин гордился тем, что его выбрали для служения родине. Но постепенно он начал осознавать, что реальность далека от мифа. Первые годы его службы пройдут под знаком государственной паранойи и личных неудач. Несмотря на то, что теперь он принадлежал к элите внешней разведки, Митрохин обнаружил, что главной задачей по-прежнему оставалось искоренение возможной подрывной деятельности и предотвращение проникновения иностранных заговоров в Советский Союз.

Лидер Югославии Иосип Броз Тито, возможно, и был коммунистом, но подчинялся Москве без должной покорности. Одержимость Сталина привела к тому, что он предложил почти детский план убийства Тито начальнику Отдела специальных задач, занимавшегося «мокрыми делами». Работа же Митрохина была куда прозаичнее. «Одной из важнейших наших задач была компрометация и дискредитация режима Тито в Югославии», — вспоминал Митрохин. Митрохин получал приказы в рамках кампании против «отщепенцев». Но всё это казалось ему бессмысленным. Ссора из-за сущих пустяков напоминала фарс из гоголевской пьесы, где два персонажа спорят о том, кто первый сказал «э».

Так состоялось первое и весьма странное знакомство Митрохина с элитой. И все же он вынужден был признать, что тогда оставался верным солдатом системы, горевшим желанием проявить себя и продвинуться по службе. Это было еще до того, как все пошло наперекосяк. И об этом ему тоже было тяжело говорить.

12.

Болезненная история.

Вильнюс, апрель 1992 года.

Роберт и Джеймс чувствовали, что этот человек о многом умалчивает. Было очевидно, что Митрохин работал в КГБ. Однако он уходил от подробностей и избегал прямых вопросов. О себе он рассказывать не желал — ему не терпелось показать им свой «товар».

Из своей дорожной сумки он достал десять пухлых конвертов. Внутри было две тысячи листов с плотно напечатанным текстом. Он бережно передал их, словно родитель — свое драгоценное новорожденное дитя.

Джеймс не говорил по-русски, поэтому общаться с посетителем и разбирать документы пришлось Роберту. Спустя несколько минут он повернулся к Джеймсу и кивнул. Всё выглядело убедительно. Один из томов был посвящен США. В нем перечислялись сотни агентов КГБ и доверенных контактов — людей, которые были связаны с КГБ, пусть даже и не состояли на постоянном содержании. В списке приводились их оперативные псевдонимы и подробности, позволявшие установить личность каждого. В томе по Великобритании содержался аналогичный, но более короткий список агентов и доверенных контактов.

Материалы были захватывающими. Но в то же время странными. Возможно, этот человек действительно работал в КГБ, однако то, что он доставал из сумки, не было официальными документами. Это были скорее отпечатанные на машинке конспекты и заметки по архивным делам. Но как они к нему попали? Чтобы понять, с кем они имеют дело, им требовалось получить ответы на вопросы о том, как он получил доступ к этим сведениям и что им двигало.

Мужчина объяснил, что работал в Первом главном управлении КГБ. По его словам, в 1950-х годах он работал за границей под чужим именем. В подробности он вдаваться не стал. Кое-что было слишком тяжелым, слишком мрачным, чтобы об этом говорить. Он поспешил сменить тему. Всю остальную часть своей карьеры он провел в Москве.

Митрохин был человеком непростым, это они уже начинали понимать. Собственно, именно колючий характер и привел его сюда. Любой, кто общался с ним, сразу понял бы, что он — крайне странный кандидат на роль разведчика «на передовой» в Первом главном управлении КГБ. Там требовались люди, умеющие блистать на дипломатических приемах. Те, кто мог непринужденно подойти к британскому или американскому дипломату, завязать светскую беседу и при этом нащупать уязвимые места или брешь в обороне. Перед ними сидел совсем другой человек. Молчаливый, замкнутый, он явно не блистал навыками общения. Похоже, он по-прежнему хотел сохранить свои тайны, включая ключевой вопрос: как именно он получил доступ к секретным материалам, а затем сумел сделать подробные выписки. Как вообще можно украсть библиотеку? И не просто библиотеку, а самый секретный архив в мире?

Он очень четко давал понять, о чем хочет говорить, а о чем — нет. Когда они пытались расспросить его об определенных деталях или конкретных фактах, способных подтвердить достоверность его истории и материалов, Роберт и Джеймс, как и другие после них, наталкивались на глухую стену.

— Это очень долгая история, и она до сих пор для меня болезненна. Я не готов отвечать на этот вопрос, — говорил он.

Проблема для Митрохина заключалась в том, что за его доступом ко всем этим делам стояла история его собственной неудачи.

13.

Святая земля.

Если Митрохин был элитным офицером Первого главного управления, как он оказался в архиве? Эту историю он так полностью и не раскрыл до конца своих дней. Иногда он намекал, что этот выбор был продиктован заботой о благе семьи. Но это было неправдой.

Он запрятал эту историю глубоко внутри, потому что это была история провала. Того самого провала, который определил его жизнь, наполнив его обидой и направив по долгому пути, приведшему в итоге в кабинет посольства, где перед ним сидели двое британских шпионов. Он понимал, что должен преподносить свои мотивы как чистую, жгучую ненависть к КГБ и к зверю, имя которого пока не называлось. И со временем