власть в городе. Он презирал Гальбу как слабого и дряхлого старика, который едва ли сможет добраться до Рима в носилках. Напротив, он приписывал себе одному славу свержения Нерона и считал, что пользуется мощной поддержкой преторианских когорт, преданность которых ему лично, подогретая огромными посулами, заставляла их видеть в Нимфидии своего благодетеля, а в Гальбе – лишь должника.
Одержимый этими тщеславными идеями, он приказал своему коллеге Тигеллину сложить с себя меч префекта претория. Он старался привлечь на свою сторону видных сенаторов, приглашая на пиры консуляров и бывших преторов – якобы от имени Гальбы, тогда как действовал в собственных интересах. Он подослал тайных агентов, которые в лагере преторианцев убеждали солдат требовать от Гальбы назначения Нимфидия их единственным и пожизненным командиром. Низкопоклонство сената ещё больше разожгло безумие этого честолюбца. Он видел, как первое сословие империи величает его защитником. Сенаторы толпами являлись к нему с изъявлениями покорности; от него ждали, что он будет диктовать все постановления сената и утверждать их. Раздутый от такого чрезмерного почтения, он вскоре стал внушать страх даже тем, кто хотел снискать его благосклонность.
Консулы поручили государственным рабам доставить Гальбе постановление о признании его императором и дали им запечатанные письма, чтобы те могли получать лошадей на всём пути. Нимфидий крайне возмутился, что для этого поручения не взяли его солдат и не воспользовались его печатью. В гневе он всерьёз задумал заставить консулов раскаяться, и этим высшим магистратам пришлось приложить усилия, чтобы умилостивить его униженными извинениями.
В планах Нимфидия было привлечь на свою сторону народ. Он старался завоевать его расположение, попустительствуя вседозволенности. Он позволил толпе волочить по улицам статуи Нерона и провозить их по телу гладиатора, который был любимцем этого несчастного принца. Доносчика Апония положили на землю под телегу, гружённую камнями, которая раздавила его; многих других растерзали на части, включая невиновных, так что Юний Маврик, человек, чрезвычайно уважаемый за мудрость и добродетель, открыто заявил в сенате: «Боюсь, нам скоро придётся пожалеть о Нероне».
Нимфидий, считая, что опирается на народ и солдат, а сенат держит в рабстве, решил, что должен действовать дальше и предпринять шаги, которые, не раскрывая его полностью, всё же приблизят осуществление его замыслов. Ему было мало наслаждаться почестями и богатствами верховной власти, подражать самым постыдным порокам Нерона и, подобно ему, жениться на презренном Споре – он хотел официально стать императором. И он принялся склонять умы в Риме в пользу своего безумного замысла через друзей, подкупленных сенаторов и интриганок. В то же время он отправил к Гальбе одного из своих ближайших доверенных, по имени Гелллиан, чтобы выведать настроения нового принца и определить, как легче на него напасть.
Геллиан нашел дела в таком состоянии, что это могло привести Нимфидия в отчаяние. Корнелий Лакон был назначен Гальбой префектом претория; Т. Винтий имел полную власть над умом императора, и ничего не делалось без его приказаний; так что посланный Нимфидия, заподозренный и окруженный наблюдением, даже не смог добиться личной аудиенции у Гальбы.
Нимфидий, встревоженный докладом Геллана, собрал главных офицеров преторианских когорт и сказал им, что Гальба – старик почтенный, исполненный мягкости и умеренности, но что он мало управляет сам собой и следует внушениям двух министров, чьи намерения не были добрыми – Виния и Лакона: что поэтому, пока они не укрепились и не приобрели постепенно власти, подобной власти Тигеллина, следовало бы отправить к императору депутатов из лагеря, чтобы представить ему, что, удалив от себя и от двора только этих двух людей, он сделался бы более приятным и нашел бы сердца лучше расположенными в свою пользу по прибытии в Рим. Предложение Нимфидия не было принято. Сочли неприличным пытаться давать уроки императору возраста Гальбы и предписывать ему, как молодому государю, только начинающему вкушать сладость власти, кому он должен доверять.
Нимфидий избрал другой путь: он попытался устрашить Гальбу, преувеличивая опасности. Он написал ему, что в Риме умы волнуются и грозят новым переворотом; что Клодий Макер (чью смерть я уже упомянул заранее) бунтует в Африке; что легионы Германии питают недовольство, которое может скоро вспыхнуть, и что он узнал, будто легионы Сирии и Иудеи находятся в таком же настроении. Гальба не стал жертвой этих пустых уловок и не поколебался от страхов, явно преувеличенных с умыслом, и продолжал свой путь к Риму; так что Нимфидий, рассчитывавший, что прибытие Гальбы будет его гибелью, решил предупредить его. Клодий Цельс из Антиохии, один из его самых верных друзей и человек рассудительный, отговаривал его от этого и уверял, что не найдется в Риме ни одного дома, который согласился бы назвать Нимфидия Цезарем. Но большинство смеялось над его осторожностью: особенно Митридат, некогда царь части Понта, покорившийся Клавдию, как я уже упоминал, и с тех пор не покидавший Рима, издевался над лысиной и морщинами Гальбы; он говорил, что издали этот добрый старик кажется римлянам чем-то значительным, но вблизи его сочтут позором дней, в которые он носил имя Цезаря. Этот образ мыслей, льстивший честолюбию Нимфидия, был одобрен, и его сторонники согласились отвести его около полуночи в лагерь преторианцев и провозгласить императором.
Часть солдат была подкуплена, но Антоний Гонорат, трибун одной из преторианских когорт, разрушил эти планы. Под вечер он собрал своих подчиненных и представил им, каким позором они покроют себя, столь часто меняя сторону в столь короткий срок, и притом без законной причины, не руководствуясь любовью к добру, а словно по наущению злого духа, переходя от измены к измене. «Наша первая перемена, – добавил он, – имела основание, и преступления Нерона оправдывают нас. Но здесь – разве мы можем упрекнуть Гальбу в убийстве матери или жены? Разве нам стыдно за императора, который играет роль комедианта и выходит на сцену? И однако, не по этим причинам мы оставили Нерона; Нимфидий обманул нас, заставив поверить, что этот государь первым нас покинул и бежал в Египет. Неужели мы хотим сделать из Гальбы жертву, которую принесем на гробнице Нерона? Неужели мы намерены назвать Цезарем сына Нимфидии и убить государя, близкого к Ливии, как мы заставили покончить с собой сына Агриппины? Нет! Лучше накажем этого за его преступления и одним ударом отомстим за Нерона и докажем нашу верность Гальбе».
Эта речь произвела впечатление на солдат, которые ее слышали; они передали свои мысли товарищам и вернули большую часть к долгу. Раздался крик, и все взялись за оружие.
Этот крик стал для Нимфидия сигналом идти в лагерь – то ли он вообразил, что солдаты зовут его, то ли хотел предотвратить начинающийся бунт. Итак, он явился при свете множества факелов, вооруженный речью, составленной для него Цингонием Варроном, назначенным консулом, и заученной наизусть, чтобы произнести ее перед собранными преторианцами. Приблизившись, он нашел ворота закрытыми, а стены усеянными солдатами. В испуге он спросил, против кого они вооружились и по чьему приказу. Ему ответили единодушным криком, что они признают Гальбу императором. Нимфидий сохранил присутствие духа, присоединил свои приветствия к крикам солдат и приказал своей свите сделать то же. Однако этим он не избег гибели. Его впустили в лагерь, но лишь для того, чтобы пронзить тысячей ударов; и когда он был убит, его тело, окруженное решеткой, оставалось весь день на виду у всех, кто хотел насытить взоры этим зрелищем.
Это было счастливым событием для Гальбы, который оказался избавленным от недостойного соперника, чей беспокойный гений мог внушать опасения, не приложив к тому никаких усилий. Но он опозорил этот дар судьбы жестокостью. Он приказал казнить Митридата и Цингония Варрона как сообщников Нимфидия. Петроний Турпилиан, избранный Нероном в полководцы, также был умерщвлен по приказу Гальбы; и эти знаменитые люди, казненные военным порядком без всякого суда, казались в глазах публики почти невинными
