В том же спокойном тоне я стала убеждать Александра Трифоновича в необходимости лечения. Советовала лечиться не в нашей больнице, расположенной в городе, а в Центральной клинической, где условия много лучше: можно гулять, дышать свежим воздухом… Возможно, Твардовский прислушался к моему совету: его перевели в ЦКБ.
Я вообще придерживаюсь точки зрения, что смертельно больной человек не должен знать своего диагноза. Зачем лишать его надежды, пусть иллюзорной? Убеждена: надежда поддерживает, безнадежность ускоряет роковой исход…
Твардовский умер через несколько месяцев. Много говорили о его запоях, о пристрастии к алкоголю. Но в медицинских документах об этом недуге не было сказано ни слова…"
Власть, которая лишила Твардовского его детища и тем самым ускорила его смерть, теперь постаралась создать вид, что глубоко скорбит по поводу его кончины. Под некрологом поставили свои подписи все члены Политбюро, что выглядело кощунственно: именно эти люди в первую очередь и травили Твардовского. Кстати, на следующий день после смерти Твардовского справил свое 65-летие Леонид Брежнев. Справил, надо сказать, скромно в сравнении с тем, как он отметит следующую круглую дату — 70 лет. Но про это рассказ впереди, а пока вернемся в декабрь 71-го.
В понедельник, 20 декабря, состоялась гражданская панихида по Александру Твардовскому. В тот же день Андрей Сахаров на автомобиле, предоставленном ему Академией наук, отправился на дачу к знаменитому авиаконструктору Андрею Туполеву с тем, чтобы тот помог облегчить участь содержавшегося под стражей Владимира Буковского и выступил в его защиту на суде. Почему Сахаров решил обратиться именно к Туполеву? Во-первых, тот — имел огромный авторитет (чуть ли не ногой открывал двери кремлевских кабинетов), во-вторых — сам в конце 30-х годов был репрессирован и знал на собственном опыте, каково это — сидеть в тюрьме.
Туполев жил на загородной даче один, поскольку его жена умерла, а взрослые дети жили отдельно. Разговор проходил в его рабочем кабинете. Послушаем рассказ А. Сахарова:
"Я кратко и насколько сумел убедительно изложил цель своего приезда. Туполев слушал меня с напряженным вниманием и несколько минут молчал. Потом на лице его появилась язвительная усмешка, и он стал задавать мне быстрые вопросы, иногда сам же на них отвечая. Суть его речи сводилась к тому, что никакого Буковского он не знает и знать не желает, что из моих ответов он видит, что Буковский бездельник, а в жизни всего важнее работа. Он видит также, что в моих взглядах — абсолютный сумбур (это было сказано, когда я упомянул, что советские военные самолеты с арабскими летчиками бомбят колонны беженцев в Нигерии, осуществляя тем самым геноцид, — я это говорил уже в конце разговора в смысле: пора подумать о душе). Ехать на суд он категорически отказался, мне же, по его мнению, необходимо обратиться к психиатру и подлечиться. Он, однако, ни разу не сказал, что считает советский суд самым справедливым в мире, — я мог бы ему тогда напомнить, что он сам был осужден за продажу "панской" Польше чертежей своего бомбардировщика за 1 млн. злотых (таково было официальное обвинение); просто все это теперь его не интересовало. Так эта моя попытка кончилась неудачей. Когда я уезжал, он язвительно заметил мне:
— Вы сидели на моих перчатках и помяли их.
Я не удержался от замечания, что смятые перчатки можно выгладить, смятую душу — значительно трудней…"
В тот же день завершился хоккейный турнир на приз газеты "Известия". Советская сборная встречалась с командой Швеции. Нашим необходима была победа с перевесом в 5 шайб, в противном случае нас обгоняла чехословацкая команда. Сборная СССР выиграла со счетом 12:1 и в четвертый раз завоевала приз. Это был достойный подарок всем болельщикам, поскольку именно тогда отмечался славный юбилей — 25 лет советскому хоккею.
21 декабря состоялись похороны Александра Твардовского. Что примечательно: если умирал какой-нибудь партийный или государственный деятель, то на все столичные предприятия приходила разнарядка, которая обязывала руководящие органы обеспечить приход людей на траурное мероприятие. Так обеспечивалась многолюдность большинства правительственных похорон. С Твардовским все произошло иначе. Никаких разнарядок "сверху" не было и в помине, наоборот — власть делала все от нее зависящее, чтобы как можно меньше людей узнали о времени и месте похорон поэта. Но люди все равно пришли, да еще в огромном количестве.
Вспоминает Н. Ильина: "Умер. И теперь гроб Твардовского, как он сам и предвидел, должны были обступить те самые, кто травил его, поносил, унижал, вырывал и вырвал из его рук журнал. Это пыталась предотвратить вдова поэта Мария Илларионовна: обратилась к Ю. Верченко, назвала несколько нежелательных имен. Просьба уважена не была. Травившие распоряжались похоронами, почетным караулом обступали гроб, а один, и устно и в печати называвший Твардовского "кулацким сынком" (нежелательность присутствия этого человека Мария Илларионовна подчеркнула особо!), тем не менее не только присутствовал, но и речь на траурном митинге не дрогнул произнести. Зал, набитый народом, безмолвствовал. Однако когда в почетном карауле появилась вальяжная, массивная фигура Софронова, тогдашнего редактора "Огонька", особо отличившегося в клевете и травле "Нового мира", по залу прошел ропот, напоминавший шум прибоя, и смело со сцены массивную фигуру…
Как и два года назад, перекрыта улица Герцена и все к ней прилегающие улицы, и повсюду милиция, но тут еще и военная охрана, уже и пешеходу нельзя было приблизиться к зданию ЦДЛ. Кордон в вестибюле. Дежурные на лестницах. И я не знаю, каким божьим чудом тот, появления которого так опасались, что и на войска не поскупились, в дом все-таки проник! Как я помню, его внезапное возникновение в проеме распахнувшейся близко от сцены двери не всеми сразу было замечено, но вот вошедший шагнул вперед, к первому ряду, к семье Твардовских, и тут уж его голова, его плечи всему залу видны — и шорох, и шепот, и волненье… Я только не помню, шел ли уже траурный митинг и выступал ли кто-нибудь в эти минуты, и если да, то не запнулся ли? А он уже сидит бок о бок с Марией Илларионовной, а через какое-то время, когда началось прощание, я увидела его склонившимся над гробом и осеняющим крестным знамением мертвое лицо Твардовского.
Позже Л. 3. Копелев расскажет мне, что он в эти минуты находился в вестибюле и услыхал, как кто-то из там дежуривших кинулся к телефону, набрал номер и — в трубку: "Объект прибыл. Что будем делать?" Ответа на вопрос Копелев слышать не мог, но краток был тот ответ, звонивший почти сразу же от телефона отошел, видимо, инструкций не получив. А какие тут могли быть инструкции? Проморгали, прошляпили, недоглядели, недо… А теперь что уж делать? Не силой же выводить! Тем более что вдова взяла "объект" под руку, и так, вместе, они и двигались к выходу, к похоронному автобусу…
Потом, прочитав у Солженицына (тем "объектом" был именно он. — Ф. Р.): "Допущенный к гробу лишь по воле вдовы (а она во вред себе так поступила, зная, что выражает волю умершего)…", я вспомню слова Твардовского: "Не сват он мне, не брат, не друг, не во всем его взгляды разделяю, но я люблю его, люблю… Давно должно было прийти такое русское…"
Морозный декабрьский день. Новодевичье кладбище. Велика была толпа, множество спин заслонили от меня гроб, и я не видела, как Солженицын, прощаясь, вновь осенил покойного крестным знамением — это запечатлено на фотографии, обошедшей весь мир. Испарился из моей памяти краткий траурный митинг. Не помню и того, кто распоряжался похоронами, — позже от старшей дочери Твардовского Валентины Александровны узнаю: и тут торопились. К вдове обращаться не смели, обращались к дочери: "Пора гроб закрывать!" А все текла, все текла цепочка людей, желавших прикоснуться к покойному, поклониться ему, и дочь отвечала: "Нет еще. Подождите".
А тут — почему торопились? Худшее свершилось, лицо, появления которого опасались, присутствует, чего же еще опасаться? А того же, чего опасались, хороня Чуковского. Мероприятие, хорошо продуманное, отработанное, отрепетированное, в привычные рамки не укладывалось. Была искренна скорбь людей — помню залитое слезами лицо Кайсына Кулиева — и не один он плакал. Плакали и те, кто не был знаком с Твардовским лично. Прощались не только с любимым поэтом, автором "Василия Теркина" (это бы власти снесли!), а и с редактором "Нового мира", павшим в борьбе за этот журнал. Многие, думаю, пришедшие в тот день на кладбище понимали то, о чем скоро скажет в своем письме Солженицын: Твардовского убили, "отняв у него его детище, его страсть, его журнал". Об этом шептались, эти слова носились в воздухе, нервируя распорядителей, и как бы это не выплеснулось наружу в чьем-нибудь выкрике… "Пора закрывать гроб!" — "Нет, подождите!.."
