является ли "Менгеле" настоящей фамилией. В июне UNWCC предположила, что Менгеле на самом деле звали "Маргде"[268], в то время как британцы подозревали, что его могли звать "Петер Менделеи"[269]. Даже в декабре 1945 года британцы считали, что Менгеле около 45 лет и он, возможно, уроженец Восточной Фризии, что означало, что они ошиблись на десятилетие и примерно на 500 миль[270]. К маю следующего года "правильной" фамилией Менгеле стало "Реннау", а в мае 1947 года возникло подозрение, что на самом деле он "Скапезиус"[271].
После освобождения Менгеле отправился в Донаувёрт, находившийся недалеко от его родного города Гюнцбург в Баварии. В кармане его военной формы лежали два комплекта документов об увольнении из армии — один на имя Фрица Холлмана, а другой на настоящее имя. Первый комплект документов был сфабрикован служившим в лагерной администрации полковником Фрицем Ульманом, которому Менгеле доверял многие из своих секретов[272]. По дороге в Донаувёрт Менгеле познакомился с фермером, шедшим пешком с двумя велосипедами. Оба мужчины двигались в одном направлении, и поэтому, они вместе поехали на велосипедах в Донаувёрт. Менгеле боялся, что его задержит американский патруль, если обнаружит у него два комплекта документов, поэтому он спрятал комплект с настоящей фамилией в руле своего велосипеда. Когда он вернул велосипед фермеру, он забыл забрать документы, и поэтому ему ничего не оставалось, как жить под фамилией "Хольман"[273].
В Донаувёрте Менгеле направился в дом своего старого школьного друга, доктора Альберта Миллера. Дверь ему открыла жена доктора, Оттилия, позднее вспоминавшая: "Я увидела перед собой солдата. Он сказал: "Добрый день, меня зовут Менгеле". Позже, когда мой муж вернулся домой, и мы поужинали, я помню, как он сказал: "Не верьте всему тому, что обо мне услышите. Это неправда""[274]. Трудно установить, откуда Менгеле мог знать, что о нём говорят. Если бы у него был доступ к радио, то, возможно, он услышал бы передачу, в которой упоминалось его имя, но радиоприемники, наряду с газетами, были в лагерях в дефиците. Менгеле знал, что его преступления вызовут у людей ужас и поэтому пытался убедить своих старых друзей, что в лживости своей пропаганды союзники похожи на Геббельса. Убежденные или нет, Миллеры решили помочь своему гостю, пообещав сообщить семье Менгеле, что он в безопасности. Однако по неясным причинам Менгеле не остался в доме своего старого школьного друга. Сам Миллер был арестован американцами за свою роль в нацистской партии во время войны, и Менгеле утверждал в своей неопубликованной автобиографии, что этот арест произошел, когда он прятался в задней комнате дома Миллеров. Далее Менгеле пишет, что после ухода американцев, он ночью сбежал[275]. Хотя Миллер действительно был арестован, рассказ Менгеле кажется лживым, поскольку американцы непременно провели бы в доме обыск в поисках каких-либо улик.
Что произошло с Менгеле летом 1945 года, остается неясным. По его собственным словам, он проник в советскую зону оккупации, чтобы забрать исследовательские записи, оставленные у медсестры. Хотя он и рассказал Миллерам о своих намерениях, такая поездка было бы чрезвычайно опасной[276]. "Пересечь охраняемую границу было безумным предприятием, — писал Менгеле. — Кажется, это было похоже на невероятное приключение"[277]. Более достоверный рассказ повествует о том, что Менгеле жил в лесу за Гюнцбургом, где семья обеспечивала его едой[278]. Какова бы ни была правда, к концу сентября Менгеле находился в мюнхенском доме своего друга-фармацевта, приютившего его почти месяц. И снова "Ангел Смерти" защищал свои действия во время войны. "Мне нечего скрывать, — заявил он своему другу. — В Освенциме происходили ужасные вещи, и я делал все возможное, чтобы помочь заключенным. Но невозможно было спасти всех. Там, как я уже сказал, случались ужасные вещи, но я все же смог спасти некоторое количество людей. Я никого не убивал и никому не причинял вреда"[279]. Несмотря на очевидную ложь о том, что он не был виновен ни в одной смерти, заявление Менгеле, если оно правильно передано, является ярчайшим примером человека с извращённой моралью. Возможно, Менгеле действительно считал, что его роль в отборе людей заключалась в спасении жизней, а не в их отнятии. В мышлении Менгеле есть ужасная логика, но только если такие рассуждения находятся в рамках системы с извращённой моралью. Ведь в конце концов, Менгеле мог отказаться служить такой системе, поскольку никто насильно не заставлял его работать в Освенциме. Вместо этого он её полностью принял. И, сделав это, он мог определять свою мораль только в рамках этой системы. Для таких людей, как Менгеле и Эйхман, эта система была всем. Неудивительно, что Менгеле на самом деле считал, что выполнил свой долг хорошего врача. После краха нацизма у таких людей остался выбор: признать свою вину или продолжать вести себя так, как будто система все ещё существует, и заявлять о своей невиновности. "Я могу доказать свою невиновность в том, что они могут выдвинуть против меня, — сказал Менгеле своему мюнхенскому другу. — Я собираю факты для своей защиты. Я хочу сдаться властям и быть оправданным в суде"[280].
Фармацевт посчитал это плохой идеей и предупредил: "Ты никогда не получишь справедливого суда, и если сдашься, тебя либо сразу расстреляют, либо осудят, а затем повесят"[281]. Фармацевт познакомил Менгеле с человеком по имени "Виланд", устроившим беглеца на работу батраком в деревне Мангольдинг, примерно в 45 милях к юго-востоку от Мюнхена. Ферма принадлежала Георгу и Марии Фишер, которым сказали, что их новый работник, "господин Хольманн", только что вернулся из советской зоны оккупации после неудачной попытки отыскать свою жену. Фишеры что-то заподозрили, но промолчали. "Он просто искал место, где можно отсидеться после войны, — вспоминал брат Георга Фишера, Алоиз. — Он, должно быть, был нацистом или высокопоставленным чиновником"[282]. "Хольманн" усердно работал за свои 10 марок в неделю, и хотя он был в основном замкнутым, с ним было приятно общаться, и он даже переоделся в Санта-Клауса в День Святого Николая. Менгеле находил эту работу физически тяжелой и изнурительной, и втайне пытался применить научные методы к процессу выращивания картофеля. "Частота различных размеров клубней следовала биномиальному распределению согласно диаграмме Гаусса", — писал он позже, утверждая, что ему удалось улучшить урожайность картофеля Фишеров[283].
Адольфу Эйхману во время скитаний тоже пришлось поработать на сельскохозяйственной ниве, но в мае 1945 года единственным занятием "обер-ефрейтора Барта" из Люфтваффе было избегать ареста. Покинув Блаа-Альм, Эйхман и Яниш направились на северо-запад Германии, ночуя под открытым небом или в сараях. "Опасность пленения была очень велика, — вспоминал Эйхман, — потому что повсюду шныряли патрули союзников"[284]. Через несколько дней обоих беглецов действительно задержали, но, по словам Эйхмана, "это была всего лишь формальная проверка"[285]. Далее Эйхман направился в Зальцбург, где десять лет назад провел медовый месяц. Атмосфера города вызывала у Эйхмана романтическую ностальгию, и, сидя у зальцбургского замка на вершине холма,
